Неудивительно, что после того, как был оглашен императорский указ, Фу Фуцзинь специально прислала служанку с целой шкатулкой драгоценностей. Она сжала её руку и ласково утешала, а в её словах то и дело звучало: «Обидели мы тебя». Тогда Цзывэй думала, что это просто проявление заботы старших, но теперь, вспоминая об этом, она понимала: какая же это была забота? Чистой воды неловкость да угрызения совести. Этот указ о даровании брака, судя по всему, семья Фу выпросила лично у Императора, умоляя Его Величество благословить Эрканя и эту Ли Ляньсян, вымаливая для них законный и праведный статус.
Любовь, которой она когда-то гордилась, чувства, казавшиеся ей самыми нерушимыми в целом свете, тот возлюбленный, что клялся: «Пока не исчезнут вершины гор, пока небо и земля не сольются воедино, я не посмею расстаться с тобой», — в конце концов предал её. Брак, которым она так гордилась, союз, казавшийся идеальным сочетанием драгоценностей и завистью для всех окружающих, оказался всего лишь тщательно сотканной ложью, пустой и горькой радостью. То, за что она так цеплялась, никогда не было той единственной любовью на всю жизнь — это была лишь чужая старая сказка, выброшенная за ненадобностью, как поношенная обувь, лишь мелкая пешка, которую семья Фу сбросила со счетов, чтобы прикрыть собственный срам и дать дорогу новой страсти.
Боль в груди уже давно затопила каждую косточку и клеточку тела, даже от дыхания веяло пронзительным холодом. Цзывэй медленно опустилась на корточки, уткнувшись лицом в колени, и её плач был сдержанным и отчаянным. Внезапно в памяти промелькнули её собственные слова, сказанные Сяо Яньцзы в Цзяннани. Эти слова, точно пощёчины, звонко ударили её по лицу, заставив сгорать от стыда и немилосердно обнажив всю её несостоятельность.
Тогда, когда Сяо Яньцзы просила за Юн Ци, чтобы тот взял себе наложницу, она ещё посмеивалась над ней, обвиняя в попытке казаться доброй, хотя на самом деле та просто не могла вместить в сердце другую девушку. Она тогда сжала руку Сяо Яньцзы и произвела на свет назидание: «В императорском доме всегда так, три жены и четыре наложницы — это обычное дело».
Теперь, вспоминая об этом, она понимала, сколь смешными и сколь полными горькой иронии были те слова.
Она убеждала Сяо Яньцзы принять предательство, смириться с неизбежным, но когда очередь дошла до неё самой, она наконец познала эту разрывающую сердце боль и поняла, что вынести её невозможно и со своей судьбой смириться не получается. Они с Сяо Яньцзы в конце концов оказались совершенно одинаковы: обеих до полусмерти покалечила так называемая любовь. Неудивительно, что в последнее время пропасть между ней и Сяо Яньцзы становилась всё глубже, неудивительно, что та больше не льнула к ней, как прежде, и не делилась сокровенным. Похоже, Сяо Яньцзы уже давно прозрела, разглядела и её самообман, и её фальшь, а потому больше и не желала идти с ней одной дорогой.
— Ха-ха… Как же это смешно… — бормотала Цзывэй, царапая ногтями холодный пол. Мелкая пыль забилась под ногти, но она не чувствовала ни малейшей боли. Её мир, её вера, всё её существо в этот самый миг разбились вдребезги окончательно и бесповоротно, так, что даже собрать эти осколки уже не оставалось никакой надежды.
Во Дворце Небесной Чистоты огласили императорский указ, и Сяо Цзянь неожиданно получил звание лучшего на экзамене по боевым искусствам — У-чжуаньюаня. К этому результату он стремился долго и упорно, желая лишь обрести достойный и заслуженный статус, чтобы посвататься к Цин Эр и исполнить давнишнее заветное желание. Указ разлетелся по всем уголкам столицы, вызвав немалый переполох, и лишь брови Сяо Яньцзы оставались невозмутимо-спокойными, без малейшей тени горделивости или высокомерия, словно этот титул У-чжуаньюаня был для него лишь заурядным камнем, помогающим перешагнуть через преграду на пути к цели.
День выдался ясным и погожим. Возле тронного кресла во Дворце Небесной Чистоты не было обычных хлопот с государственными делами, и Цяньлун, выдалась свободная минута, решил заглянуть на тренировочное поле, чтобы посмотреть, как Юн Ци и Эркань занимаются с войском. Когда паланкин приблизился к плацу и император приподнял полог, он сразу увидел в клубящейся пыли Сяо Цзяя и Юн Ци, которые без оружия мерились силами. Юн Ци с малых лет постигал воинское искусство, и его боевые навыки были весьма неплохи, однако против Сяо Цзяня он оказывался связан по рукам и ногам: его приёмы разносили в пух и прах, шаг за шагом заставляя отступать. На лбу Юн Ци уже выступила испарина, и этот его отчаянно проигрывающий вид заставил притихнуть даже солдат, стоявших у кромки поля.
Заметив, что Юн Ци уступает, Эркань тут же решительно шагнул вперёд и встал плечом к плечу с Юн Ци против Сяо Цзяня. Действуя в нападении и защите, они слаженно помогали другнью, но фигура Сяо Цзяня порхала подобно дикому гусю, удары его были мощными и в то же время невероятно гибкими, уклонения — плавными, словно текущая вода, а атаки — сокрушительными, сносящими любые преграды. Не прошло и нескольких десятков ударов, как он сравнялся силами с обоими противниками, дыхание его оставалось ровным, а на висках не растрепался ни единый волосок.
Цяньлун, стоя в галерее, наблюдал за происходящим с огромным интересом. Когда все трое закончили поединок, он громко рассмеялся, подошёл ближе, хлопнул Сяо Цзяня по плечу, и в его голосе зазвучало искреннее одобрение:
— Похоже, я всё-таки недооценил твои способности! Раньше я знал лишь, что ты неплохо владеешь оружием, но никак не думал, что до такой степени — даже совместные усилия Юн Ци и Эрканя не смогли с тобой справиться!
Услышав это, Сяо Цзянь тут же сложил руки в поклоне и почтительно, но без малейшей робости склонил голову, воспользовавшись моментом, чтобы взглянуть на Цяньлун. Голова его звучала звонко и чеканно:
— Ваше Величество перехвалили меня. Ваш слуга удостоился милостивого пожалования из рук императора и не знает, как отблагодарить за неё, кроме как отдать все свои навыки владения боевыми искусствами на то, чтобы верно служить Великой Цин, не щадя ни себя, ни жизни. Я осмелюсь просить о дозволении: впредь я хотел бы вместе с нашими воинами участвовать в тренировках, а когда на границе возникнет необходимость, я готов выступить в поход во главе армии, чтобы защищать свой дом и страну и честно исполнить долг подданного!
Едва он умолк, Цяньлун сперва замер на мгновение, а затем расхохотался во весь голос, указывая на Сяо Цзяня пальцем, и в глубине его глаз читалось чистейшее восхищение:
— Хорошо! Мне по душе твой пыл и твой горячий нрав! Однако я не могу просто так дать согласие. Если ты сможешь победить назначенного мной действующего У-чжуаньюаня, я разрешу тебе присоединиться к Юн Ци и Эрканю на тренировках, а со временем — и выступить в поход с войсками!
Цяньлун счёл это шуткой, полагая, что при всей своей искусности Сяо Цзянь вряд ли рискнёт бросить прямой вызов нынешнему чемпиону боевых искусств. Каково же было его удивление, когда Сяо Цзянь, услышав это, твёрдым голосом ответил:
— Слушаюсь!
Ранним утром следующего дня, едва забрезжил рассвет, Сяо Цзянь в боевых доспехах и с мечом у пояса уже стоял у парадных ворот особняка У-чжуаньюаня. Он передал визитную карточку и прямо заявил о своём намерении сойтись в поединке с нынешним лучшим воином. Домочадцы особняка У-чжуаньюаня долго не могли прийти в себя от изумления, а сам обладатель титула, гордясь своим положением, поначалу и вовсе не хотел принимать вызов, но, не выдержав непреклонного упорства Сяо Цзяня, был вынужден облачиться в латы и взять оружие.
На тренировочном площадке звон скрестившихся клинков раскатился по всей улице, но не прошло и получаса, как исход решился: Сяо Цзянь одним ударом выбил меч из рук соперника, и острие его клинка замерло в дюйме от чужой шеи. Расчёт силы оказался безупречным — он одновременно и одержал победу, и сохранил противнику лицо. У-чжуаньюань признал своё поражение от всего сердца и почтительно склонил голову.
Убрав меч в ножны и даже не заходя внутрь резиденции, Сяо Цзянь немедленно повернул обратно во дворц, чтобы предстать перед Цяньлуном. Когда евнух доложил о его приходе, император как раз просматривал доклады. Услышав, что Сяо Цзянь действительно одолел У-чжуаньюаня, Цяньлун сначала изумился, а затем хлопнул по столу и расхохотался, повторяя:
— Интересно! Как же это интересно! Не зря Сяо Яньцзы и Сяо Цзянь родные брат и сестра: характеры у них абсолютно одинаковые! Такие же прямолинейные: решили — сделали! Будь здесь Сяо Яньцзы, окажись она в подобном положении, наверняка тоже поступила бы так же безрассудно — заявилась бы прямо к сопернику и вызвала на бой!
Мог ли Цяньлун предположить, что эта его шутка обернется пророчеством — позднее Сяо Яньцзы ради того, чтобы отправиться на войну, и в самом деле подралась с этим самым У-чжуаньюанем. Но это уже совсем другая история.
Благодаря столь впечатляющему и честному поединку Цяньлун остался чрезвычайно доволен и тут же издал указ, лишивший прежнего обладателя титула звания У-чжуаньюаня и пожаловавший его Сяо Цзяню, а заодно разрешивший ему тренироваться на плацу вместе с Юн Ци и Эрканем, чтобы при наступлении подходящего момента отправиться с армией к границе. Получив этот указ, Сяо Цзянь наконец добился желаемого, и на его лице впервые промелькнула едва заметная тень улыбки. Склонившись в благодарном поклоне, он в мыслях уже начал обдумывать всё, что ждало его на полях сражений.
Когда весть долетела до Резиденции князя Жун, Сяо Яньцзы как раз дремала полуднем на мягкой тахте под неспешное пение цикад за окном, погруженная в самый сладостный сон. Служанка на цыпочках вошла внутрь и шёпотом доложила ей новости о том, что Сяо Цзянь назначен новым У-чжуаньюанем и получил дозволение тренироваться с войсками. Сяо Яньцзы медленно открыла глаза: в глубине её взглядов на миг мелькнула ясность, сменившаяся еле уловимой улыбкой. Уголки её губ чуть приподнялись, однако на лице не отразилось ни единой эмоции, она лишь равнодушно бросила: «Ясно», — словно речь шла о чём-то совершенно незначительном.
Она неторопливо приподнялась и сладко потянулась. Вскоре в комнату вошла пожилая нянюшка, чтобы сделать ей прическу и помочь привести себя в порядок. Оперевшись подбородком о руку и переводя взгляд на драгоценные шпильки в шкатулке, Сяо Яньцзы вытащила массивную золотую заколку в виде феникса, инкрустированную жемчугом, легонько провела пальцем по жемчужным бутонам и протянула с капризным, обиженным оттенком в голосе:
— Нянюшка, эти украшения мне уже до смерти надоели. Сколько времени прошло, а нового ничего не прибавилось. Резиденция князя Жун такая огромная, а расходов повсюду столько, что стоит мне захотеть купить какую-нибудь новинку, как я начинаю страшно сомневаться и уже не смею даже взглянуть на понравившуюся заколку.
Закончив говорить, она нарочно надула губки, и этот её обиженный вид заставил нянюшку тихонько рассмеяться. Продолжая перебирать пряди волос, та с улыбкой ответила:
— И то верно, обижают нашу Фуцзинь. В таком огромном поместье, как Резиденция князя Жун, деньги нужны на каждом шагу, да еще дворец, да бесконечные расходы на визиты и подарки между знатными домами — всё требует затрат, вести хозяйство поистине непросто.
Эти слова как раз услышал Юн Ци, который подошёл к дверям внутреннего дворика. Выдавшаяся свободной минута выдалась ему подходящей для того, чтобы заглянуть к Сяо Яньцзы, и теперь он, прислонившись плечом к резной колонне, не удержался и расплылся в улыбке, чувствуя, как его глаза наполняются нежностью: эта наивная капризность его Фуцзинь казалась ему донельзя очаровательной.
Улыбнувшись, Юн Ци повернулся и направился с молодым евнухом прямо в кабинет. Войдя внутрь, он отпер потайное отделение в шкафу, достал оттуда толстую пачку серебряных банкнот, положил их в шкатулку из сандалового дерева и протянул евнуху с мягкой улыбкой:
— Отнеси это Фуцзинь. Скажи, что это на покупку новых украшений и платьев, и проводить по общей кассе поместья ничего не нужно — запиши расходы на мой личный счет.
Евнух торопливо поклонился, принимая приказ, и, бережно прижимая шкатулку к груди, быстрым шагом направился во двор к Сяо Яньцзы. Его шаги были лёгкими и пружинистыми, точно настроение самого Юн Ци в эту минуту — ради улыбки Сяо Яньцзы любая пачка серебра казалась ему мелочью, не стоившей внимания.
К тому времени Сяо Яньцзы уже закончила причесываться и пила чай во дворе. Увидев входящего евнуха со шкатулкой в руках и выслушав его слова, она взяла сандаловую шкатулку, открыла её и при виде толстой пачки серебряных билетов улыбнулась самой искренней улыбкой, а в её глазах вспыхнул яркий блеск. Её пальцы скользили по серебряным ассигнациям, но в душе не было и намёка на благодарность к Юн Ци: она лишь испытывала глубокое удовлетворение. Того, чего она хотела, никогда не составляла эта призрачная любовь Юн Ци; все эти нежные чувства не насытят и не согреют, разве могут они сравняться с чистым звонким серебром? Имея такие деньги, она сможет развернуть свои дела еще шире, а её сеть сбора информации раскинется еще дальше, и тогда путь впереди станет ровным и безопасным.
Сяо Яньцзы аккуратно убрала серебро, велевши нянюшке спрятать его в тайник туалетного столика, а уголки её губ изогнулись еще заметнее, хотя во взгляде застыла холодная, ясная трезвость. Эта Резиденция князя Жун была лишь временным пристанищем для неё. Она — Сяо Яньцзы, и весь её простор никогда не ограничивался стенами этого особняка.
Между белоснежными стенами и черной черепицей Резиденции князя Жун вился сизый дымок от очагов, смешиваясь с детским смехом, а медные колокольчики под карнизами позванивали на ветру, наполняя весь дом мирной гармонией. В то же время в Резиденции ученого, расположенной всего в двух кварталах отсюда, красные фонари уже были развешены вдоль половины галерей, суетились слуги с сияющими от радости лицами, а в воздухе витал сладкий аромат засахаренных фруктов и сушеных плодов. И лишь Сад Цзывэй в дальнем углу усадьбы казался наглухо отгороженным от этого всеобщего ликования: серые кирпичи дорожек покрылись тонкими следами пыли, цветы и травы у подножия галереи зачахло свесили поникшие листья, и даже завывания ветра, пролетающего сквозь лунные ворота, несли в себе тягостную, мрачную тоску.
Служанки выстроились в две колонны вдоль колонн галереи, их зелено-голубые одежды делали лица еще более осторожными и бледными. Опустив взгляды, они теребили в пальцах края одежд, ступали так бесшумно, будто перья, и даже дышали тонко и ровно, смертельно боясь, что шорох подошв по кирпичам или шуршание рукавов о столбы разгневают хозяйку, которая уже полмесяца не показывала на лице улыбки. В комнате на столе из красного дерева утреннее угощение еще не остыло: в белой фарфоровой пиале с супом из семян лотоса подернулась тонкая пенка. Маленький Дун'эр держал крошечную серебряную ложечку, черпая понемногу, и время от времени исподлобья поглядывал на женщину, сидевшую напротив него.
Цзывэй была в простом ципао из светлой ткани с вышитыми ветками цветущей сливы, черные волосы собраны на затылке с помощью одной лишь нефритов заколки, а выбившиеся пряди падали на щеки, скрывая следы усталости под глазами. Смотря на пухленькое личико Дун'эра, на то, как неуклюже он орудует ложечкой в миске с кашей, Цзывэй почувствовала, как тугая паутина, сжимавшая её сердце последние полмесяца, наконец дала крошечную трещину. Прошло полмесяца с тех пор, как она заперла себя в этом крошечном мирке Сада Цзывэй, отказываясь видеть людей и слушать то, что происходит за стенами, полагая, что так ей удастся убежать от безжалостной реальности. Но ежедневный рост Дун'эра, его мягкие детские обращения в конце концов лишили её возможности и дальше упиваться этим бегством. Она взяла серебряную ложку, смахнула капли со дна пиалы, поднесла к губам Дун'эра и проговорила охрипшим от долгого молчания голосом:
— Дун'эр, умница, доешь, и Матушка возьмет тебя с собой купить новую одежду и самые лучшие кисти, тушь, бумагу и чернильницу. Матушка научит тебя писать иероглифы. Хорошо?
Глаза Дун'эра ярко заблестели, он усердно закивал, в два счета доел оставшуюся кашу и вцепился маленькой ручкой в рукав платья Цзывэй. Та взяла его за руку, и при поддержке служанки Цинхэ вышла за порог. Свет пробивался сквозь листву деревьев, падая ей на лицо, она невольно прищурилась — солнечный лучи после полумесяца затопления в сумраке казались ослепительными. Повозка уже ждала: низко опущенные тёмно-зелёные шторы скрывали пассажиров от посторонних глаз. Дорога петляла по улицам, уличный шум просачивался внутрь сквозь полотно занавесок — крики разносчиков, звонкий смех детей, грохот колес сливались в единую живую картину столичной жизни, слегка тревожа застывшее сердце Цзывэй.
Экипаж остановился перед самым известным в Пекине шелковым магазином Цзиньжуйсян. Алые двери заведения были распахнуты настежь, и золотые иероглифы на вывеске сверкали на солнце. Кучер только натянул поводья, как двое слуг в синих куртках тут же бросились поддержать подножку с обеих сторон. Цинхэ первой легко спрыгнула вниз, надежно зафиксировала ступеньку и тихо произвела:
— Потише, гэге.
Цзывэй приподняла подол юбки и не спеша сошла на землю. Простое и элегантное одеяние не могло скрыть её благородного происхождения, а прикрепленный к поясу бараний нефрит покачивался в такт шагам, отражая её чистый, но чуть измождённый лик.
Управляющий лавкой уже спешил навстречу. Человек за пятьдесят, много повидавший на своем веку, он с первого взгляда оценил богатую отделку повозки, замерших по бокам слуг и почтительные манеры служанки, мгновенно всё поняв. На его лице расплылась угодливая улыбка, он согнулся в пояснице и сделал приглашающий жест:
— Добро пожаловать, госпожа! Какая именно материя вам требуется — наряды справить или занавеси раскроить? В нашей лавке есть всё на любой вкус: лучшие облачные парчи, сучжоуские вышивки и ханчжоуский шлк — всё по вашему желанию!
Цинхэ шагнула вперед, выдержав в голосе солидность служанки из знатного дома:
— Управляющий, покажи самые изысканные и мягкие ткани. Моей госпоже нужно сшить одежду для маленького господина, он еще мал, кожа у него нежная, так что материалы требуются самые лучшие.
Управляющий поспешно закивал:
— Не беспокойтесь! Пожалуйте сюда, госпожа, у нас есть отдельный тихий кабинет, отдохните пока с дороги, а я велю принести лучшие образцы!
С этими словами он проводил Цзывэй в западное помещение магазина. Убранство комнаты было изящным: в ней стояли круглый стол из грушевого дерева и четыре стула, а на столе уже дымился заваренный чай из драгоценных листьев Лунцзин, распространяя тонкий аромат. Седясь за стол, Цзывэй взяла чашку и сделала маленький глоток: тепло чая прокатилось по горлу, но не смогло согреть холода в глубине души.
Едва помощник мастера повернулся, чтобы идти за тканями, как у входа в магазин снова послышался стук колес. Управляющий выглянул наружу: там остановилась еще одна шикарная коляска, шторы которой были расшиты изящными узорами из переплетенных стеблей лотоса, выдавая непростое происхождение владелицы. Управляющий поспешил навстречу с улыбкой. Занавеска откинулась, и первой из повозки выпрыгнула девушка в светло-зеленом платье служанки, а затем бережно подала руку молодой госпоже. Та была облачена в персиково-розовое платье, вышитое цветами бегонии, отличалась изящным станом и прелестным лицом, а в её бровях читалась та самая застенчивость и радость девушки, которой вскоре предстоит выйти замуж — это была дочь семьи Ньотхуру, Чжии.
Улыбка управляющего стала еще шире, а спина согнулась еще ниже:
— Какую материю изволит посмотреть юная госпожа? К нам только что доставили партию новой облачной парчи: цвета яркие, текстура нежнейшая — загляденье! Лучше всего подойдут для свадебного платья или новых нарядов.
Поддерживавшая Чжии служанка Фулин обладала бойким характером и звонко произнесла:
— Глаз алмаз у вас, управляющий! У нашей барышни на носу свадьба, надо приготовить обновки для семьи будущего мужа. Выкладывай всё самое новое и лучшее, что есть в лавке, только не вздумай нас обманывать!
— Что вы, как можно! — с радостью закивал управляющий и крикнул другому помощнику: — Живо несите сюда всю свежую партию облачной и сычуаньской парчи из задней кладовой, пусть барышня выберет всё самое лучшее!
Он проводил Чжии и Фулин к резному столу в главном зале и велел подать отменный чай Билочунь.
Пальцы Чжии скользили по разноцветным рулонам ткани, а взгляд был сосредоточенным и придирчивым. Сначала она выбрала яркий отрез алой облачной парчи с узором из пионов — самый броский и праздничный, затем — тяжелую сычуаньскую парчу темно-красного тона, которая больше подходила для старших членов семьи, потом нежный розовый шелк из Ханчжоу с россыпью мелких персиковых цветов, а после — отрезы темно-синего, глубокого синего и светло-серого оттенков, все безупречного качества и благородных расцветок.
— Управляющий, заверните мне вот эти ткани, каждого вида по два рулона, — голос Чжии звучал мягко и приятно, с легкой ноткой капризности.
Не успела она договорить, как, словно что-то вспомнив, добавила:
— Принесите еще материю для ребенка — самую мягкую, ласкающую кожу, у малышей нежная кожа, грубая ткань им не годится.
Управляющий услужливо закивал:
— Будет сделано! Не сомневайтесь, госпожа, я мигом сбегаю в кладовую за лучшим товаром!
С этими словами он вместе с подмастерьем поспешил вглубь двора, оставив в главном зале только Чжии и Фулин.
Цзывэй в тихом кабинете поначалу не обращала внимания на происходящее снаружи. Шёлковая лавка всегда полна покупателей, особенно в столице, где высоких чинов и знатных особ несметное множество, и приход новых людей был делом обычным. Она держала в руках чашку с чаем, думая о том, как Дун'эр будет выглядеть в новой одежде, и на её лице впервые мелькнула мягкая улыбка.
Однако слова Фулин, донесшиеся снаружи, словно тонкая игла, без предупреждения пронзили эту хрупкую тишину.
— Госпожа, — в голосе Фулин сквозило возмущение, она понизила голос, но слова всё равно прозвучали отчетливо. — Ладно вы готовите наряды для господина Фу, Фуцзинь и молодого господина, но с какой стати покупать вещи еще и для этой гэге Цзывэй с её сыном? Судя по тому, что я видела раньше, эта гэге Цзывэй совсем не простая, ни капли доброты, смотрится неприятно, куда ей до принцессы Хуаньчжу!
— Фулин! — голос Чжии резко повысился, в нем зазвучала строгость. — Кто тебя учил судачить о чужих достоинствах и недостатках за спиной?
Она перевела дыхание, и тон её смягчился:
— К тому же, гэге — законная жена. Пусть я и вторая жена, но вхожу в дом последней. Даже если мой отец добился великих заслуг, она — принцесса, её статус высок. А если бы и не принцесса, она вошла в дом первой, и я обязана относиться к ней с уважением.
Фулин явно не желала сдаваться и тихонько возразила:
— Но ведь вторая жена — тоже жена! В Резиденции ученого вы с ней на равных, с какой стати вам оказывать ей почтение? Даже будь она принцессой, ваш собственный род ничуть не хуже! К тому же, зачем вы приготовили подарки этой наложнице? Кто она такая, чтобы принимать дары от нашей барышни!
Чжии тяжело вздохнула, и в её голосе прорезалось бессилие:
— Фулин, ты сама сказала — она всего лишь наложница. Эта пара кусков ткани стоит немногого, незачем из-за пустяков давать повод языкам болтать и выставлять дочерей семьи Ньотхуру мелочными. Что же до гэге Цзывэй, я понимаю её положение — окажись я на её месте, вероятно, вела бы себя точно так же. Я буду уважать её, и пока она не станет чинить мне препятствия и вредить исподтишка, я останусь верна долгу и не стану затевать ссор.
Тон её внезапно изменился, сделавшись суровым, а в глазах блеснул острый блеск:
— Я знаю, что ты жалеешь меня и боишься, что меня обидят. Но запомни: впредь держи свой язык за зубами. Ты должна понимать, что беды приходят от болтовни, и если когда-нибудь по твоей вине случится беда, я тебя не спасу.
Сидевшая в кабинете Цзывэй так крепко сжала чашку, что костяшки её пальцев побелели. Несколько капель чая плеснули на её светлое ципао, расплывшись маленьким темным пятном, но она даже не заметила этого.
http://bllate.org/book/24593/2887284
Готово:
