Ранним утром следующего дня Пэй Цин всё же отправился в Императорский сад.
Мо Янь сопровождал его по правую руку.
Поздневесенние бегонии уже миновали пик своего цветения, лепестки на ветвях заметно посветлели, и стоило подуть ветру, как на вымощенные синим камнем дорожки опадали редкие лепестки. Евнух Ван уже хотел было приказать служащим всё подмести, но Пэй Цин остановил его жестом.
— Оставь.
Евнух Ван слегка растерялся.
— Слушаюсь.
Пэй Цин шёл небыстро.
Сегодня на нём было простое белое исподнее платье, поверх которого накинута бледно-зелёная верхняя одежда, а волосы были лишь небрежно стянуты нефритовой шпилькой. В нём не чувствовалось привычного, пронзительного до боли величия парадных одежд, напротив — проступало редкое, едва ли не болезненное увядание.
Вот только это увядание было глубже, чем в прошлые дни.
Мо Янь бросал на него взгляды уже несколько раз.
Наконец Пэй Цин остановился и скосил на него глаза.
— На что ты смотришь?
Мо Янь тихо произнёс:
— Ваше Величество сегодня, кажется, не выспались.
Пэй Цин усмехнулся.
— Ты прошлой ночью сидел снаружи, так неужели знал о моём сне больше меня самого?
Мо Янь ответил:
— Ваше Величество ворочались трижды и просыпались среди ночи.
Шаг Пэй Цина замер.
Евнух Ван опустил голову, словно вовсе ничего не слышал.
А Чи примостился неподалёку на ветке бегонии, дожевывая половину пирожного, и невнятно пробормотал:
— Не трижды.
Пэй Цин поднял голову.
А Чи проглотил кусок.
— Гораздо больше раз.
Брови Мо Яня мгновенно сошлись на переносице.
Пэй Цин холодным взглядом посмотрел на А Чи.
А Чи запнулся и опустил голову.
— Мне показалось.
Евнух Ван прикрыл глаза.
Пэй Цин тихонько хмыкнул.
— Вы все умеете ставить диагнозы лучше самого главного лекаря Шэня.
Мо Янь не улыбнулся.
— Ваше Величество чувствовали себя плохо прошлой нет?
— Нет.
Пэй Цин ответил слишком быстро.
Мо Янь смотрел на него.
Пэй Цин встретил его взгляд, сохраняя полное спокойствие.
— Просто думал о сегодняшних делах, вот и спал чутко.
Мо Янь продолжал хмуриться.
Пэй Цин произнёс:
— Мо Янь.
— Я здесь.
— Сорви ветку бегонии.
Мо Янь замер.
Он видел, что Пэй Цин пытается сменить тему.
Однако император уже поднял руку, указывая на самую высокую ветку, усыпанную лучше всего распустившимися цветами.
— Вон ту.
Брови Евнуха Вана чуть дрогнули.
Цветки там и впрямь распустились великолепно, ярко-алого оттенка, но сама ветвь росла высоко, и обычным евнухам понадобилась бы стремянка, чтобы дотянуться.
Мо Янь некоторое время смотрел на Пэй Цина, после чего тихо отозвался:
— Слушаюсь.
Его стопы легко стукнули о землю, он бесшумно взмыл вверх, опираясь на камень искусственной горки, скользнул пальцами по ветке, сломил её, а затем мягко и уверенно приземлился обратно перед Пэй Цином.
Пэй Цин принял цветок.
Когда ветка легла ему в ладонь, кончики его пальцев едва заметно дрогнули.
Совсем легко.
Настолько легко, что, не будь Мо Янь прикован к нему взглядом, он бы наверняка ничего не заметил.
Мо Янь мгновенно сделал шаг вперёд.
— Ваше Величество?
Пэй Цин уже протягивал ветку обратно.
— Сам сорвал — сам и держи.
Мо Янь не взял цветок, его взгляд упал на руки Пэй Цина.
— У Вашего Величества дрожат руки.
Пэй Цин улыбнулся.
— Ветер сильный.
Мо Янь тихо возразил:
— Сегодня безветренно.
А Чи, сидя на дереве, совсем тихо бросил:
— Это боль.
Лицо Евнуха Вана переменилось.
Пэй Цин поднял взгляд.
А Чи умолк.
Мо Янь перевёл взгляд на А Чи.
— Какая боль?
А Чи не ответил.
Пэй Цин сунул бегонию прямо в руки Мо Яню, его голос оставался ровным:
— Прошлой ночью старый яд немного напоминает о себе остаточной болью, главный лекарь Шэнь уже осмотрел меня.
Лицо Мо Яня помрачнело.
— Ваше Величество испытывали боль прошлой ночью?
Пэй Цин небрежно бросил:
— Каплю.
А Чи опустил голову и молчал.
Евнух Ван тоже хранил молчание.
Мо Янь смотрел на них, и сердце его с каждым мигом уходило всё глубже в пятки.
Он знал: дело вовсе не в капле.
Но Пэй Цин сейчас явно не желал об этом говорить.
В Императорском саду оставались слуги, рядом находились евнух Ван и А Чи, поэтому Мо Янь не мог допытываться сильнее.
Он лишь крепче сжал в руке ветку бегонии и тихо произнёс:
— Я провожу Ваше Величество обратно.
Пэй Цин ответил:
— Я ещё не догулял.
Мо Янь посмотрел на него.
Пэй Цин несколько мгновений выдерживал его взгляд, а затем неожиданно легко улыбнулся.
— Ладно, пойдём назад.
На этот раз в замешательство пришёл уже Мо Янь.
Пэй Цин согласился слишком быстро.
Настолько быстро, что казалось, будто он и сам больше не держится на ногах.
По дороге в Императорский кабинет Пэй Цин шагал уверенно, но ещё медленнее, чем обычно.
Мо Янь всё время поддерживал его под руку.
Пэй Цин не стал отказываться.
Это лишь сильнее встревожило Мо Яня.
Когда подали утреннее угощение, Пэй Цин сделал всего пару глотков рисовой каши и отставил пиалу.
Евнух Ван тихо уговорил:
— Ваше Величество, поешьте ещё немного.
Пэй Цин откинулся на спинку кресла, лицо его выглядело бледным.
— Уберите.
Мо Янь нахмурился.
— Раз Ваше Величество прошлой ночью страдали от боли, сегодня тем более следует поесть.
Пэй Цин бросил на него взгляд.
— Ты и впрямь научился указывать мне, что делать.
Мо Янь тихо ответил:
— Я хочу о Вас заботиться.
Пэй Цин должен был рассмеяться, но вдруг в животе поднялась частая, плотная волна судорожной боли, словно кто-то туго стягивал ледяные нити прямо вдоль его меридианов.
Его пальцы судорожно впились в край стола.
Евнух Ван тут же подался вперёд.
— Ваше Величество?
Пэй Цин прикрыл глаза, а когда открыл их снова, лицо его побледнело ещё сильнее.
— Ничего страшного.
Выражение лица Мо Яня изменилось окончательно.
— Позвать главного лекаря Шэня.
Пэй Цин холодно бросил:
— Не нужно.
Мо Янь впервые ослушался.
— Евнух Ван.
Евнух Ван перевёл взгляд на Пэй Цина.
Взгляд Пэй Цина слегка похолодел.
На сердце у евнуха Вана стало тревожно, и наконец он тихо проговорил:
— Главный лекарь Шэнь с самого утра сказывал, что придёт сегодня, должно быть, он уже близко.
Мо Янь посмотрел на Пэй Цина.
— Почему Ваше Величество запрещают звать лекаря?
Пэй Цин разжал пальцы, сжимавшие стол, и произнёс ровным голосом:
— Шэнь Чанлин придёт и снова начнет браниться, я не выношу этого шума.
Мо Янь ничего не ответил.
Он опустился на колени перед Пэй Цином и протянул руку, охватив его ладонь.
Ледяную.
Холодную настолько, что это явно не походило на остаточную боль.
Пэй Цин попытался выдернуть руку.
Мо Янь сжал её ещё крепче.
— Ваше Величество, я не буду допытываться.
Пэй Цин вздрогнул.
Мо Янь опустил глаза, его голос звучал очень тихо:
— Я просто побуду с Вами, пока Вам больно.
Сердце Пэй Цина словно что-то легонько кольнуло.
В этот миг он едва не сорвался.
Едва не сказал Мо Яню, что прошлой ночью принял лекарство.
Едва не признался, что то лекарство было необычным.
Едва не вымолвил, что с сегодняшнего дня отсчитывается ровно тридцать дней.
Но в следующее мгновение боль в животе и в области сердца вновь накатила с новой силой, переплетясь в один узел и заставив мир перед глазами на миг потемнеть.
Он прикусил кончик языка, силой загоняя эти слова обратно.
Нельзя говорить.
По крайней мере, не сейчас.
Он не мог позволить Мо Яню отсчитывать эти дни вместе с ним с самого первого.
Когда прибыл Шэнь Чанлин, Мо Янь уже перенёс Пэй Цина на мягкую тахту во Внутренний покой.
Стоило Шэнь Чанлину переступить порог и бросить взгляд на лицо Пэй Цина, как его собственный лик мгновенно помрачнел.
— Выйдите.
Мо Янь поднял глаза.
Шэнь Чанлин холодно чеканил слова:
— Я буду ставить иглы.
Мо Янь не сдвинулся с места.
Пэй Цин тихо произнёс:
— Мо Янь, выйди.
Мо Янь посмотрел на него.
Пэй Цин не смотрел на него, лишь прикрыл глаза.
— Я в порядке.
Голос Мо Яня охрип:
— Когда Ваше Величество говорят, что в порядке, значит, случилось нечто дурное.
Ресницы Пэй Цина чуть дрогнули.
Шэнь Чанлин произнёс:
— Господин стражник, у Вашего Величества сейчас расстроена ци и кровь, нельзя подвергать его волнениям.
Пальцы Мо Яня, висевшие вдоль бёдер, то сжимались, то разжимались.
Наконец он отступил на шаг.
— Я буду охранять Внешний покой.
Пэй Цин не ответил.
Мо Янь развернулся и вышел.
Двери покоев закрылись.
Шэнь Чанлин немедленно перехватил запястье Пэй Цина, проверяя пульс.
В следующий миг его лицо стало таким страшным, что казалось, будто он готов кого-то убить.
— Ваше Величество приняли его.
Евнух Ван стоял в стороне, его лицо мгновенно стало мертвенно-бледным.
Пэй Цин полулежал на тахте, на его лбу уже выступил холодный пот.
Он глухо выдохнул.
Шэнь Чанлин от гнева дрожал всеми пальцами.
— Когда?!
— В час инь.
Евнух Ван шумно ахнул:
— Ваше Величество!
В час инь.
В тот самый час Мо Янь находился во Внешнем покое.
Пэй Цин выпил столь опасное лекарство всего за полупрозрачной ширмой, отгородившей его от человека, который совершенно ничего не подозревал.
Шэнь Чанлин холодно усмехнулся:
— Прекрасно, просто великолепно. Ваше Величество и впрямь всё искуснее умеют всё скрывать.
Брови Пэй Цина сошлись от боли, которая одновременно разрывала низ живота и область сердца, словно две стихии тянули его тело в разные стороны.
Одна тянула вниз.
Другая рвалась наверх.
Секретный яд насильственно раскрывал меридианы, но старый яд тоже поддался толчку и взметнулся следом.
Эта боль отличалась от ночей с семидневным лекарством.
Семь дней приёма лекарства напоминали соскабливание костей, резкую, ледяную агонию, когда старый яд изгонялся силой игл.
Теперь же всё горело.
Будто кто-то плеснул в кровь чистейшего пламени, а затем принялся забивать ледяные иглы в самые живые каналы. Глубоко в животе ощущалось невыносимое распирание и разрывающая тупая боль, в то время как сердце стыло до онемения; оба вида боли сталкивались лбами, лишая возможности вдохнуть.
Пэй Цин закусил губу, не издав ни звука.
Заметив это, Шэнь Чанлин в гневе приказал:
— Разомкните зубы!
Пэй Цин с закрытыми глазами продолжал молчать.
Шэнь Чанлин протянул руку и с силой сжал его подбородок, заставляя ослабить хватку.
На губе уже проступила капелька крови.
Евнух Ван смотрел на это с покрасневшими глазами.
— Зачем Вашему Величеству себя так истязать...
Дыхание Пэй Цина сбилось, но голос оставался тихим:
— Евнух Ван, закрой рот.
Евнух Ван опустил голову и сдавленно произнёс:
— Слушаюсь.
Шэнь Чанлин стремительно распустил чехол с иглами.
— Цин Дэн.
Евнух Ван немедленно придвинул светильник ближе.
— Горячие полотенца.
— Да.
— А Чи здесь?
Тени за окном качнулись.
А Чи бесшумно спрыгнул вниз.
— Здесь.
Шэнь Чанлин приказал:
— Ступай наружу, сторожи Мо Яня, не позволяй ему ворваться сюда.
А Чи бросил взгляд на Пэй Цина, лежащего на тахте.
Лицо Пэй Цина от боли было белым как мел, пальцы вцепились в постельное бельё, а холодный пот выступал градом.
А Чи впервые за долгое время помедлил с ответом.
— Вашему Величеству очень больно.
Пэй Цин открыл глаза и посмотрел на него.
— Иди.
А Чи поджал губы.
— Не говорить о секретном яде?
Голос Пэй Цина звучал очень тихо, но от него веяло холодом:
— Не говорить.
А Чи опустил голову.
— Понял.
Он развернулся и вышел.
Во Внешнем покое Мо Янь стоял перед закрытыми дверьми.
Створки были плотно заперты.
Он не мог разобрать звуков изнутри, слышал лишь то, как спешно опустили таз с водой, как щёлкнул коробок с иглами, как отдавал тихие распоряжения Шэнь Чанлин.
И ещё — очень тихий, едва уловимый стон.
Настолько тихий, что казалось, будто это послышалось.
Однако Мо Янь резко подался вперёд.
А Чи преградил ему путь.
Мо Янь опустил на него взгляд.
— Дорогу.
А Чи покачал головой.
— Главный лекарь Шэнь ставит иглы.
Голос Мо Яня прозвучал глухо:
— Вашему Величеству очень больно.
А Чи не стал отрицать.
— Да.
Глаза Мо Яня покраснели.
— Тогда пропусти меня внутрь.
А Чи снова качнул головой.
— Ваше Величество запретили.
Пальцы Мо Яня, лежавшие на рукояти меча, сжались до побелевших костяшек.
— Почему он запрещает?
А Чи смотрел на него.
Глаза юноши были черными и без тени лукавства.
— Ваше Величество боится, что ты узнаешь.
Мо Янь замер всем телом.
Слишком прямолинейные слова.
Словно нож, полоснувший по живому.
Мо Янь тихо спросил:
— Узнаю что?
А Чи молчал.
Мо Янь смотрел на него, и сердце падало в пропасть.
— А Чи.
А Чи опустил голову.
— Не могу сказать.
Мо Янь внезапно усмехнулся.
В этой усмешке не было ни капли веселья.
— Значит, от меня и впрямь что-то скрывают.
А Чи ничего не ответил.
Это молчание было хуже любого ответа.
Во Внутреннем покое стоило первой игле войти в тело, как Пэй Цин резко вздрогнул.
Шэнь Чанлин тихо произнёс:
— Если не можете терпеть — кричите.
Дыхание Пэй Цина было сбивчивым, но он всё ещё находил в себе силы на улыбку.
— Шэнь Цин... сегодня неожиданно мягок.
Шэнь Чанлин холодно бросил:
— Я боюсь, что Ваше Величество испустит дух в моих руках.
Вторая игла вошла в плоть.
Третья.
Четвёртая.
Удары игл сдерживали рвущийся наверх старый яд, но они были бессильны остановить действие секретного яда, который силой прокладывал себе путь через кровеносные сосуды.
Боль застилала Пэй Цину глаза чернотой, холодный пот катился по вискам, и всё его нижнее бельё в мгновение ока промокло насквозь.
Евнух Ван стирал с него пот, а его руки тряслись так, что на них было больно смотреть.
— Ваше Величество, закричите же...
Пэй Цин держал глаза закрытыми.
— Кого позвать?
Евнух Ван замер.
Губы Пэй Цина были лишены краски, а голос звучал едва слышно.
— Если позову... он ведь ворвётся сюда.
У евнуха Вана защипало в глазах.
Шэнь Чанлин на миг замер, а затем с ещё большим нажимом придавил его запястье.
— Раз Ваше Величество так боялись его прихода, почему же не боялись пить это лекарство?
Пэй Цин ничего не ответил.
Конечно, он боялся.
Боялся до безумия.
Именно поэтому он принял его в час инь.
В ту пору ночь была самой глухой, Мо Янь караулил снаружи, его дыхание было ровным и глубоким, и за полупрозрачной ширмой он казался незыблемой, тихой скарой.
Тогда Пэй Цин в том ровном дыхании приоткрыл тайное отделение шкатулки и достал нефритовый флакон.
Он не стал зажигать много ламп.
Положившись лишь на слабый огонёк свечи у изголовья, он сорвал восковую оболочку и положил пилюлю из Южного Цзяна на язык.
Лекарство было ледяным.
Холодным, как талая вода, но во рту оно быстро таяло, оставляя горьковатый травяной привкус.
Когда он проглотил его, из Внешнего покоя донёсся еле слышный шорох — это шевельнулся Мо Янь.
В тот момент Пэй Цин почти решил, что Мо Янь проснулся.
Он сжал нефритовый флакон, а его сердце пропустило удар.
Но Мо Янь не вошёл.
Лишь перевернулся на другой бок, продолжая стоять на страже за дверью.
Глядя на полуспущенные занавеси из бисера, Пэй Цин неожиданно почувствовал, как сердце смягчилось болезненной, странной нежностью.
Он подумал: а что если и впрямь родится ребёнок?
Что если удастся сохранить его?
У этого ребёнка, пожалуй, будет такое же ровное дыхание, как у Мо Яня.
И, возможно, такой же упрямый нрав, умеющий ждать.
Стоило ему лишь подумать об этом, как лекарство показалось уже не столь горьким.
Но теперь, когда яд начал действовать во всю силу, он понял, что Шэнь Чанлин ни капли не преувеличивал.
Было по-настоящему больно.
Так больно, что казалось, будто само дыхание рассыпается на осколки.
Шэнь Чанлин вонзил ещё две иглы, наконец подавляя самую свирепую волну ци и крови.
Пэй Цин выглядело так, будто его вытащили со дна речного омута; прислонившись к спинке тахты, он являл миру лицо прозрачной белизны.
Евнух Ван тихо осведомился:
— Ваше Величество, стало легче?
Пэй Цин закрыл глаза и лишь спустя долгое время ответил:
— Не умру.
Шэнь Чанлин холодно бросил:
— Сегодня только первый день.
Лицо евнуха Вана побледнело.
Пэй Цин открыл глаза и посмотрел на лекаря.
Шэнь Чанлин продолжил:
— Я не пугаю Ваше Величество. Первые три дня боль будет всегда, особенно по ночам. Если через три дня старый яд больше не взбунтуется, можно будет считать, что первый рубеж пройден.
— В течение тридцати дней Вашему Величеству будут ежедневно проверять пульс.
— Никакого вина, никакого гнева, никаких сильных благовоний и никаких ночных бдений.
— И больше никогда не считайте своё тело железным.
Пэй Цин тихо поинтересовался:
— А как же дело с приворотным зельем?
Шэнь Чанлин от злости едва не рассмеялся.
— Ваше Величество всё ещё думают об этом деле?
Пэй Цин смотрел на него.
Шэнь Чанлин сквозь зубы процедил:
— Если идти, то только после того, как я заготовлю пилюли-противоядия. Если на банкете и впрямь окажется приворотное зелье, Ваше Величество не смеют проглотить ни капли.
Пэй Цин сухо отозвался:
— Я знаю.
Шэнь Чанлин холодно бросил:
— Ваше Величество ничего не знают.
Пэй Цин умолк.
На самом деле у него уже не оставалось сил на разговоры от пережитой боли.
Во Внешнем покое Мо Янь по-прежнему стоял у дверей.
А Чи охранял его покой.
Оба молчали.
Долгое время спустя двери покоев наконец отворились.
Когда Шэнь Чанлин вышел наружу, его лицо выглядело ужасно.
Мо Янь мгновенно шагнул вперёд.
— Как Ваше Величество?
Шэнь Чанлин окинул его взглядом.
В этом взгляде было слишком много всего.
Настолько много, что у Мо Яня похолодело внутри.
Наконец Шэнь Чанлин вымолвил лишь:
— Старый яд потревожен, но его удалось подавить.
Мо Янь спросил:
— Почему он потревожился внезапно?
Шэнь Чанлин ответил:
— Спал мало, на сквозняке побывал.
Мо Янь не сразу нашёлся с ответом.
Причина звучала слишком легковесно.
Но голос Пэй Цина донёсся из Внутреннего покоя:
— Мо Янь.
Мо Янь немедленно вошёл внутрь.
Пэй Цин полулежал на тахте, сменив исподнее на сухое, но его лицо всё ещё поражало пугающей белизной.
Увидев Мо Яня, он даже слабо улыбнулся.
— Что за выражение лица у тебя? Шэнь Чанлин сказал, что я при смерти?
Мо Янь подошёл к краю тахты и опустился на колени.
— Не говорите так, Ваше Величество.
Пэй Цин смотрел на него.
Мо Янь взял его за руку.
На этот раз Пэй Цин не стал отнимать ладонь.
Его пальцы были ледяными до жути, но всё ещё едва заметно дрожали.
Мо Янь заметил это, и сердце в груди пронзило острой болью.
— Всё ещё болит?
Пэй Цин помолчал немного.
— Больше нет.
А Чи стоял за дверью и тихонько проронил:
— Лжёт.
Взгляд Пэй Цина похолодел.
А Чи тут же вжался в стены.
Мо Янь крепче сжал его руку, его голос звучал хрипло:
— Ваше Величество, я вовсе не хочу давить на Вас.
— Но если Вам больно, разве нельзя перестать мне лгать?
Пэй Цин посмотрел на него.
Спустя долгое время он тихо проговорил:
— Чуть-чуть.
Мо Янь прикрыл глаза.
— Я побуду с Вами.
Сердце Пэй Цина оттаяло, и он с неловким движением отвёл взгляд.
— Ты и так здесь.
Мо Янь произнёс:
— Я хочу быть ближе к Вашему Величеству.
Пэй Цин ничего не ответил.
Мо Янь добавил:
— Я не стану допытываться.
— Сегодня — не стану.
— Но я буду ждать, пока Ваше Величество сами не захотят рассказать.
В горле у Пэй Цина неприятно сжалось.
Он пробормотал:
— Ты вечно ждёшь.
Мо Янь ответил:
— Я дождусь.
Пэй Цин посмотрел на него.
В глазах Мо Яня отчетливо читались тревога и тоска, но он по-прежнему непоколебимо стоял на своём месте.
Пэй Цин вдруг подумал, что эту тайну от Мо Яня в дальнейшем, пожалуй, будет действительно невыносимо трудно укрыть.
Но сейчас ему оставалось лишь крепче сжать руку Мо Яня.
— Мо Янь.
— Я здесь.
— Не уходи сегодня.
Взгляд Мо Яня дрогнул.
— Я не уйду.
Пэй Цин закрыл глаза.
— Прямо здесь.
Мо Янь замер на мгновение, а затем тихо отозвался:
— Слушаюсь.
Тем днём после полудня Мо Янь не покидал Внутренний покой.
Пэй Цин спал глубоко, но сон его был немирным.
Боль от секретного яда то и дело поднималась из глубин, заставляя его хмуриться во сне и судорожно сжимать пальцы.
Мо Янь не выпускал его руку из своей.
Стоило дыханию Пэй Цина сбиться, как он склонялся над ним и шептал:
— Ваше Величество, я здесь.
Иногда Пэй Цин слышал это, иногда нет.
Но голос этот служил прочной нитью, возвращавшей его шаг за шагом обратно из пучины страшной боли и забытья.
Евнух Ван стоял за ширмой, наблюдая за этой сценой, и глаза его слегка покраснели.
Шэнь Чанлин с суровым лицом отмерял травы, не переставая язвить:
— Если бы Ваше Величество сразу соизволили всё рассказать, до такого бы не дошло.
Евнух Ван тихо возразил:
— Но Ваше Величество ни за что бы не признались.
Шэнь Чанлин занёс руку над ступкой и замер.
— Дело не в том, что он не хотел говорить.
Евнух Ван поднял на него глаза.
Шэнь Чанлин холодно изрёк:
— Он слишком хорошо знает, как сильно будет страдать Мо Янь.
Евнух Ван умолк.
А Чи присел на корточки у окна, обхватив колени руками.
— Господин стражник уже страдает.
Шэнь Чанлин не стал спорить.
Да.
Он уже страдал.
Даже ничего не ведая о секретном яде, о тридцати днях, о возможности зачатия.
Мо Янь уже страдал.
А Пэй Цин думал, что если скроет всё, то избавит его хоть от части мук.
Но разве можно легко утаить боль от человека, который любит по-настоящему?
С наступлением ночи Пэй Цин на миг пришёл в себя.
В покоях царил полумрак, горел лишь один светильник у кровати.
Мо Янь по-прежнему сидел на краю тахты.
Пэй Цин долго смотрел на него, а затем хрипло спросил:
— Ты всё ещё здесь?
Мо Янь ответил:
— Я здесь неотлучно.
Пэй Цин пошевелил пальцами и обнаружил, что его рука по-прежнему в ладони Мо Яня.
— Не затекла?
Мо Янь тихо выдохнул:
— Нет.
Пэй Цин улыбнулся.
— Лжёшь.
Мо Янь не стал отрицать.
Пэй Цин прикрыл глаза.
В животе всё ещё тлела тупая боль, словно недогоревший уголёк, и в сердце стоял холод.
Инстинктивно ему хотелось свернуться калачиком.
Но Мо Янь находился рядом.
Пэй Цин не хотел, чтобы тот заметил слишком многое.
Мо Янь же уже наклонился, поправляя покрывало у него на груди, а затем накрыл своей ладонью область чуть ниже его сердца — поверх одежды, не позволяя себе ни единого лишнего движения.
— Здесь холодно?
Пэй Цин вздрогнул.
Ему и впрямь было холодно.
Леденящий холод сползал от сердца вниз, смешиваясь с остаточной болью в животе, и эта мука заставляла невольно морщиться.
Пэй Цин не ответил.
Тогда Мо Янь тихо произнёс:
— Пусть Ваше Величество молчат, я и сам кое-что понимаю.
Пэй Цин посмотрел на него.
Глаза Мо Яня были темны.
— Сегодня я не стану расспрашивать.
— Но Ваше Величество не должны скрывать от меня даже боль.
Пэй Цин молчал долго-долго.
Наконец он едва слышно выдохнул:
— Мм.
Ладонь Мо Яня чуть сжалась.
— Я согрею Ваше Величество.
Пэй Цин закрыл глаза.
— Мо Янь.
— Я здесь.
— Если завтра мне снова будет больно...
Мо Янь тихо ответил:
— Я тоже буду здесь.
Уголки губ Пэй Цина едва заметно дрогнули.
— Я ещё не договорил.
Мо Янь произнёс:
— Я знаю.
— Что ты знаешь?
— Ваше Величество хотят велеть мне не расспрашивать.
Пэй Цин открыл глаза и посмотрел на него.
Голос Мо Яня звучал низко и уверенно.
— Завтра я тоже не стану спрашивать.
— Но я буду рядом.
Пэй Цин долго смотрел на него.
В конце концов он прошептал:
— Дозволяю.
Мо Янь склонился ниже, прижимая его руку к своей ладони.
— Слушаюсь.
Ночная мгла за окном сгущалась.
В тайном отделении тихо покоился нефритовый флакон, в котором стало на одну пилюлю меньше.
Первый из тридцати дней бесшумно начался среди жгучей боли и тайны.
Те люди снаружи всё ещё ждали возможности принудить императора потерять рассудок с помощью благовоний и вина.
Их противники даже не подозревали, что император уже ступил на другую, куда более опасную тропу.
Не из принуждения.
Не ради сановников.
И не ради предков в храме.
А лишь потому, что он хотел оставить на этой новой дороге, усыпанной острыми клинками, что-то живое, мягкое и хрупкое.
А тот, от кого он всё скрывал, сидел на краю тахты, держал его за руку и снова и снова повторял в тишине:
— Я здесь.
http://bllate.org/book/24833/2937067
Готово:
