Готовый перевод The Duke's Sin / Грех Пэй Гуна: Злодей не хочет искупления: Глава 2

Глава 1. Пролог: Смертная казнь

У каждого в этой жизни в душе есть своя тюрьма.

Кто-то мается в ней всю жизнь и до конца не сознает своего заточения; кто-то давно понимает, что угодил в ловушку, но даже не помышляет о побеге.

Находились даже те, кто собственными руками возводил эту темницу, скрепляя каждый кирпичик и заделывая каждую щель. Они и помыслить не могли, что окажутся внутри — им казалось, будто они всего лишь расплачиваются за чужие грехи невиданного масштаба. Но когда на закате жизни карма исчерпала себя, за железными решетками этой глубокой тюрьмы остался лишь он один.

Шел конец восемнадцатого года Юаньгуан.

Как раз подоспело падение клики пресловутого и всевластного министра Пэй Цзюня, бесчинствовавшего долгие годы. Грандиозный спектакль при дворе, где мудрый правитель покарал злодея, завершился как раз к кануну Нового года. И хотя в столице еще не успели выловить всех приспешников опального чиновника, во дворце уже вовсю спешно развешивали небесно-красные фонари, сулившие великую удачу.

Шелковые фонари с золотой нитью по краям украсили каждый карниз императорских покоев. Приглушенный желтоватый свет падал на длинные переходы, и казалось, будто кровь, пролитая на этих плитах некогда, наконец смылась с глаз евнухов и слуг.

Теперь у дворцовой челяди была лишь одна забота — встретить Новый год.

В чернильно-черном ночном небе мерзли зимние звезды. Хотя половина столов на новогоднем пиру в Дворце Фанхуа пустовала, звуки струнных и духовых инструментов, радостные песни и веселый смех безмятежно разливались по всему императорскому городу. Уцелевшие в недавней буре чиновники гражданских и военных ведомств с затаенным страхом поднимали чаши с императорским вином, провозглашая десятитысячелетнее здравице юному Сыну Неба, сидевшему на возвышении за бамбуковыми шторами. А члены императорской семьи за столиками, отгадывая загадки ради мимолетной улыбки монарха, с непревзойденной торжественностью сохраняли величественное выражение лиц и обменивались поздравлениями.

— Разве княгиня Жуй сегодня не пришла? — раздался чей-то тихий шепот среди женской знати.

Кто-то бросил взгляд на столик неподалеку от императорского престола и прикрыл рот рукой:

— Говорят, этот ван Жуй снова положил глаз на какую-то служанку и хочет сделать ее наложницей. Пять наложниц за пять дней, да по любовнику каждые семь — удивительно, как его жена вообще умудряется усидеть в резиденции.

— Какое там усидеть! — тут же подхватила другая, присоединяясь к шутке. — Ее родню бросили в темницу, а брата на днях казнят. Какие уж тут радости для нее в этом особняке, с каким лицом ей сегодня показываться на люди?

— Раз она не пришла, давно бы пересадили нас за тот стол, — заметила третья, изящно промокая губы шелковым платочком, от которого исходил изысканный и густой аромат. — Князь Цзинь вечно пропадает на заставе, и это место пустует уже несколько лет. Тц, какая жалость, столько отличных блюд пропадает, до сих пор почти никто не притронулся.

— На дворе такие события, а ты все о еде думаешь, — первые собеседницы прыснули со смеху.

Та с легким раздражением отбросила в сторону фарфоровую чашу с цветочным узором и стрельнула в них прекрасными глазами:

— Ладно, тогда я тоже не буду есть. Этот птичий суп вовсе безвкусный, оставьте его.

— Ой, — в этот момент кто-то взглянул на помост за бамбуковой занавесью, и улыбка разом сошла с ее лица. — Смотрите-ка, император тоже не ест, уходит.

С этими словами оживленный гул вокруг стих, и все присутствующие сановники и князья поднялись на ноги. Главный евнух Ху Ли протяжно провозгласил: «Император изволит отбыть!», и они вслед за остальными чиновниками и родственниками императора опустились на колени, хором желая благополучия.

В следующее мгновение бамбуковые шторы на возвышении поднялись, и свита окружила Юного императора, спускающегося по ступеням. Когда молодые чиновники и знатные девы, впервые допущенные на пир, осмелились поднять головы, в сгустившейся за дверями ночной тьме можно было разглядеть лишь хрупкий, холодный силуэт в ярко-желтых одеждах, неспешно занимавший драгоценный паланкин.

Северный ветер завывал зло и холодно, и в его порывах послышался чей-то надсадный, едва уловимый кашель.

Именно тогда и пошел ночной снег.

В глубоких подземельях тюрьмы Небесного суда в столице Пэй Цзюнь очнулся от тяжелого бредового сна. Едва дыша, он услышал, как кто-то зовет его из-за решетки, и с трудом приоткрыл глаза.

Масляная лампа в коридоре тускло мерцала, под ним лежала сырая, отвратительно пахнущая циновка. Лежа на боку, он чувствовал, как весь мир перевернулся перед глазами. Потратив последние силы, он наконец смог разглядеть гостя:

За решеткой стоял его старый друг ЦАО Луань, укутанный в черный соболиный плащ. Тот в отчаянии прижался лицом к железным прутьям и смотрел на него. На его лице читалась глубокая тревога, а губы непрерывно шевелились:

— Цзыюй, Цзыюй, очнись, это я, старик Цао…

— Послушай меня, я нашел способ вытащить тебя отсюда…

Даже среди людей, чьи руки дотягивались до любых уголков столицы, Цао Луань слылся человеком невероятно пробивным — Пэй Цзюнь всегда это знал. Иначе в нынешних обстоятельствах этот человек, не имевший ни официальной должности, ни родства с императорским домом, никак не смог бы проникнуть в строго охраняемую тюрьму Небесного суда и тем более увидеть государственного преступника, приговоренного к смертной казни по личному повелению императора.

Проведя более тридцати лет в водовороте чиновничьих интриг, Пэй Цзюнь повидал немало. У него никогда не было недостатка в собутыльниках и влиятельных друзьях, но теперь, перед лицом смертельной опасности и полного краха, он заранее знал одно: если в этом мире кто-то и придет навестить его напоследок, то этим человеком непременно окажется его верный друг со времен юности — старик Цао.

В темнице не было света, царил кромешный мрак. Цао Луань совершенно не видел, что творится внутри, и, заметив лишь слабое движение закутанной в цепи фигуры — казалось, тот действительно попытался приподняться, — торопливо заговорил:

— Цзыюй, послушай меня. Завтра на рассвете, во время смены стражи, за тобой придут.

— Когда переоденешься и выберешься из дворца, плыви водным путем на запад, разыщи Мен Гуанцю, о котором я тебе говорил…

— После такой бури во дворец и правительство пришла кровавая чистка. Сейчас под рухнувшим гнездом не уцелеть ни единому яйцу, даже семьи Сяо и Мэй попали под удар. Твое имущество конфисковано, все предприятия отобраны, клика и ученики рассеяны. Начинать придется с самого начала, но клан Мень уже заготовил план, как сменить тебе имя и облик…

— Былое столичное величие, богатство и высокие должности обратились в прах. Брат знает, как сильно ты ненавидишь происходящее, но пока придется отложить месть. Пережди три-пять лет, пока уляжется буря. Если захочешь, сможешь снова попытаться…

Цзинь!

Внезапно раздался звон тяжелых цепей, и из темноты просунулась жуткая, окровавленная рука, намертво вцепившись в пальцы Цао Луаня.

Цао Луань испуганно замолк. Какое-то время в камере стояла абсолютная тишина, пока оттуда не донесся низкий, хриплый шепот:

— …Хватит…

Недавний всемогущий сановник за одну ночь лишился власти, а пытки и яды в застенках превратили его голос в хрип, а рот покрыли кровоточащими язвами. Произнести эти два слова стоило ему невероятных усилий. От услышанного старый друг Цао почувствовал, как к глазам подступают горячие слезы. Он уже собрался собраться с духом и продолжить уговаривать узника, как тот вновь с трудом вымолвил:

— Хватит…

Окровавленная рука, сжимавшая ладонь Цао Луаня, медленно разжалась. Она сплошь покрыта шрамами и нарывами, а на ладони зияла страшная сквозная рана от острого оружия; кровь еще не до конца запеклась и отливала черно-фиолетовым.

Цао Луаня будто полоснуло по глазам. Нахмурившись, он поднял голову и наконец разглядел изуродованное лицо за железными прутьями, покрытое следами от кнута, и лохмотья арестантской робы, пропитанные кровью.

Пэй Цзюнь криво улыбнулся ему сквозь прутья. В этот миг он был похож на того задиристого мальчишку, который когда-то приходил к нему проказничать. Но мелкие морщинки в уголках глаз вместили в себя все бури последних двадцати лет.

Всего два десятилетия стоило ему растратить себя в этой мирской суете. Стоило угодить в тюрьму, как ноги, топтавшие желтые пески, оказались переломаны, руки, с ловкостью водившие кистью по бумаге, — искалечены, а рот, что некогда изрыгал цветы красноречия в золотом тронном зале и выдавал лошадь за оленя, больше не мог связать и двух слов.

— Куда бежать?

К чему еще ждать три-пять лет?

Пэй Цзюнь молча накрыл своей окровавленной рукой тыльную сторону ладони Цао Луаня и слабо похлопал его.

Подождав немного, он с невероятным трепетом опустил руку во второй раз и из последних сил выдохнул последнее слово:

— …Уходи.

Рука Цао Луаня, державшаяся за прутья, разом ослабла. Шатаясь, он выпрямился, успел еще раз с воспаленными глазами взглянуть на камеру и с горечью зажмурился, в то время как стоявший рядом евнух-провожатый уже вежливо указал ему на выход:

— Господин Цао, время вышло, пожалуйте сюда.

Холодный ветер за пределами тюрьмы свистел, словно лезвие, ночной снег падал слезами. Цао Луань брел сквозь слепящую белую пелену, не в силах разжать онемевшие пальцы, и в тусклом свете луны видел, что его ладони сплошь испачканы чужой кровью.

Ночь становилась всё гуще.

Внутри запретного города, между резными павильонами и дворцовыми чертогами, двигалась процессия высокопоставленных сановников.

Во главе шел пожилой мужчина в серебряном одеянии и соболиной шубе, заложив руки в рукава — глава Кабинета министров Цай Янь. Под его седыми брови таился мрачный взгляд, он шел не произнося ни слова. Позади него шагал третий сын, недавно назначенный министром чинов Цай Лань: изящный, с сияющими глазами, он ступал так легко, будто ветерок вел его весной. За ними спешили главы ведомств и прочие приспешники клана Цай. С их приходом в столице завершился десятилетний период противостояния двух влиятельных семейств, и отныне при дворе не осталось ни единого пса, верного фамилии Пэй.

Вскоре показался Дворец Чуннин, где проживал Юный император Цзян Чжань. Чиновники хотели дожидаться аудиенции у входа, опасаясь за здоровье императора, покинувшего пир по недомоганию, однако евнух у дверей передал, что с государем всё в порядке, а министрам велено не беспокоиться и расходиться.

Переглянувшись, сановники поняли, что аудиенции не будет, и поспешили удалиться с поклонами.

Среди уходивших чиновников вновь первыми шли отец и сын Цай, которые как раз разминулись со свитой евнухов, направлявшихся во двор.

Цай Янь словно что-то почувствовало, остановился и оглянулся. Среди евнухов он заметил человека с воли, которого плотным кольцом окружала стража, направлявшаяся вглубь Дворца Чуннин.

Цай Лань тоже обратил на это внимание и удивленно произнес:

— Отец, разве это не…

Цай Янь глухо кашлянул, суровым взглядом обрывая сына. Проводив взглядом высокую фигуру, скрывшуюся за дверями дворца, он на миг задумался, просчитав все ходы, и неожиданно сочувственно вздохнул:

— Пес безумствовал всю жизнь, но кто бы мог подумать, что его загрызут свои же… Поистине жалок этот господин Пей.

Цай Лань давно привык к осторожности отца на людях. Сейчас он лишь следовал позади, почтительно сложив руки на груди:

— Этот негодяй Пэй Цзюнь за десяток лет отсек столько наших рук! Он заседал с вами рука об руку, творил произвол — он заслужил смерть. Теперь, когда мы набрали силу и избавились от него, в Кабинете министров наконец-то стало чисто. Нам больше не нужно оглядываться на кого-либо. К тому же завтра его казнят, так что, отец, отныне вы сможете спать спокойно.

Цай Янь стряхнул с рукава снежинку и многозначительно покосился на него:

— Боюсь, твои глаза задраны слишком высоко, раз ты не видишь надвигающейся катастрофы.

Пока Цай Лань растерянно хлопал глазами, старый отец поднял взгляд на звездное небо, и в его глазах промелькнула тревога:

— Стройка Гуансо, все девять звезд яркие — предзнаменование великой тюрьмы в Поднебесной. Половина Кабинета министров принадлежала роду Пэй, вторая — нам, Цай. Теперь клан Пэй уничтожен, законы приведены в исполнение, откуда же взяться новой великой тюрьме?

Цай Янь перевел взгляд на мерцающие огни Дворца Чуннин, и голос его звучал ровно и бесстрастно:

— Служить императору — всё равно что жить с тигром. Тигр затаивается, а затем нападает внезапно, точно так же непредсказуемо и сердце монарха. Сегодня государь позволил нашему клану Цай уничтожить Пэй Цзюня, а завтра он вполне может позволить кому-нибудь пересмотреть дело Пэя и вырезать весь наш род. Так что наш клан Цай хоть и возвысился, но стоит на лезвии гильотины… Муфэн, теперь ты часто бываешь перед императорским взором, будь настороже. Не только служи государю усердно, но и помни о семье Цай.

На лице Цай Лань промелькнула горделивость:

— Отец, не беспокойтесь, император благоволит ко мне, он ни за что не станет чинить препятствий роду Цай.

Цай Янь, заметив выражение лица сына, поджал губы и безжалостно отрезал:

— Тот Пэй Цзюнь в свое время тоже не думал о сегодняшнем конце, наверняка полагал точно так же.

Испуганный Цай Лань замер, а отец продолжал звучать из темноты впереди:

— Пэй Цзыюй злоупотреблял властью десять лет. Пусть сейчас он в тюрьме, где с ним обращаются хуже, чем со скотом, а страдания превосходят твои в сотню раз — прежде он читал императору лекции у трона, правил вместо государя, купался в милости и властвовал над всеми, так что его влияние превосходило твое в тысячи раз. Пожалуй, среди всех продажных сановников истории лишь он удостоится отдельной строки у летописцев. Но любимчик, любимчик… Как бы ни ласкал правитель министра, тот все равно остается лишь слугой. Стоит сердцу государя перемениться, как рождаются беды. Сегодня ты — любимый сановник… а завтра — труп!

Цай Янь внезапно остановился, обернулся и, заметив в глазах сына проблеск предсказуемой паники, прищурил пронзительные глаза и жестко наставил его:

— Муфэн, впредь помни о том, как кончил Пэй Цзюнь.

За стенами Дворца Чуннин кружилась метель, а внутри золотые чаши со свечами и раскаленные угольдарцы источали тепло.

На коленях перед залом стоял невысокий молодой человек с тонкими бровями и испуганным выражением лица. Он пролежал ничком уже добрую половину стражи.

Из-за фиолетовых шелковых ширм то и дело доносился глухой кашель. Когда евнух подал поднос с лекарством, Цзян Чжань, сидевший на драконьем кресле, махнул рукой, прогоняя прислугу. Он придвинулся к бронзовой жаровне в виде головы зверя, чтобы отогреться, опустил изящные брови и бросил взгляд на ширму. В наступившей удушливой тишине он неторопливо поднес белые, окоченевшие пальцы к раскаленной жаровне и, наблюдая, как кожа слегка порозовела от жара, наконец заговорил:

— Я помню, ты служил своему учителю много лет.

Человек внизу задрожал спиной и поклонился:

— Отвечая императору… у… уже четырнадцать лет.

Цзян Чжань медленно кивнул, нахмурившись, словно рассуждая сам с собой:

— Ох, значит, целых четырнадцать лет…

Он перевернул руку ладонью вверх, глядя на раскаленные угли в жаровне, и его чистый голос прозвучал чуть веселее:

— В том, что клику Пэя удалось упрятать в тюрьму после стольких перипетий, твоя заслуга неоспорима. Я непременно щедро награжу тебя. Чего ты хочешь?

Услышав это, руки гостя, упиравшиеся в узорчатый плиточный пол, задрожали, а в голосе прорезалось неукротимое воодушевление:

— С-слуга… слуга желает лишь служить императору, отдать все силы государству до самой смерти, н-не… не смея желать чего-то еще.

Цзян Чжань, услышав это, тихонько хмыкнул, словно действительно позабавленный, и, отдернув руку, взял со стола чашку чая. Мягким голосом он произнес:

— Славные слова. Ты поистине хороший ученик своего учителя.

Бросив взгляд на евнуха у ширмы, он добавил:

— На улице холодно, ты проделал путь ради приветствия, выпей сперва горячего чаю.

Евнух кивнул, поманил служанку, и та мгновенно подала чашку.

Человек за ширмой с тысячами благодарений принял ее и, продолжая стоять на коленях, сделал пару глотков. Вмиг тепло разлилось по телу, и ему показалось, что все годы предательства и холода наконец окупились сторицей. Глядя на изящную чашу и поднимающийся от нее пар, он вообразил свое будущее: высокие чины, богатство и почести. Чай показался ему невероятно горячим и обжигающим, вызвав прилив дикого восторга.

И в этот самый момент с другой стороны ширмы донесся вздох:

— Эх, твой учитель часто говаривал мне, что твою близорукую натуру не исправить до конца дней. Глядя на тебя сейчас, понимаю — и правда не исправить.

В следующее мгновение сидевший за ширмой человек не успел произнести и слова, как вдруг почувствовал в животе обжигающий жар, переросший в невыносимую, разрушительную боль. Перед глазами мгновенно потемнело, изо рта хлынула кровь, и он с глухим стуком завалился назад, замерзнув навсегда.

За фиолетовой шелковой ширмой Цзян Чжань по-прежнему опустив глаза грел руки, не произнося ни слова. Из бокового зала бесшумно вышли евнухи и унесли тело, а через пару мгновений даже кровь на полу была вытерта дочиста.

В этот момент ввели другого человека. Евнух доложил:

— Император, его привели.

Цзян Чжань поднял глаза сквозь ширму. В полумраке смутно виднелась серо-черная фигура, опустившаяся на колени. Лениво он бросил:

— Встань.

Гость поклонился:

— Благодарю императора. — И медленно поднялся.

Цзян Чжань убрал руки от жаровни, подпер щеку рукавом и оперся на подлокотник драконьего кресла, с любопытством разглядывая посетителя:

— Ваша милость поистине важный человек. Я звал вас в особняк трижды, но вы так и не явились. Говорят, последнее время вы пиршествуете в доме Цуй Линя из Уголовного приказа?

Фигура внизу на миг замерла, но, совладав с собой, ответил:

— …Отвечая императору, мы с господином Цуй знакомы с юности, мы просто старые друзья.

Цзян Чжань кивнул, с видимым сожалением вздохнув:

— Тогда примите мои соболезнования. Люди из управления докладывают, что господин Цуй сегодня утром скончался от сердечного приступа. Неудивительно, что я не встретил его на государственном банэке.

Фигура внизу качнулась, а затем Цзян Чжань продолжил:

— Кстати, ваши родственники, клан Мень из Хэси, должно быть, прибыли в столицу на похороны? Говорят, они тоже ваши старые знакомые?

Внизу раздался глухой стук — гость рухнул на колени, и евнухи бросились его поддерживать.

На губах Цзян Чжаня заиграла легкая улыбка, уголки рта приподнялись, словно у забавника-ребенка:

— Впрочем, ладно, не буду лезть в ваши личные дела. Я пригласил вас сегодня лишь потому, что падение клики Пэя — отчасти ваша заслуга. Хотел узнать, какой награды вы желаете.

Серо-черная фигура за ширмой слегка покачнулась, поддерживаемая евнухом. Голос звучал хрипло и дрожаще:

— Слуга… желает лишь мира и благополучия своей семье. Больше… не смеет просить ни о чем. Надеюсь, император… уважит эту просьбу.

Услышав это, рука Цзян Чжаня, державшая чашку, замерла. Улыбка постепенно исчезла с его губ. Долгое время царила тишина, прежде чем он медленно произнес:

— …Он был прав, вы и вправду умный человек.

После этого в покоях вновь воцарилась долгая, мертвая тишина, пока гость не увидел, как ярко-желтый силуэт за ширмой качнулся, словно отмахиваясь, после чего евнухи кое-как вывели его вон.

В опустевшем Дворце Чуннин Цзян Чжань поставил чашку на стол. Подняв глаза, он обвел взглядом ослепительную роскошь зала. Когда его взгляд зацепился за изящное пресс-папье в виде золотого петушка на столе, холодное безразличие в его глазах сменилось звериной злобой.

В следующую секунду он резким движением смахнул пресс-папье со стола. Острая боль пронзила ладонь, дыхание сбилось, и императора вновь сотряс приступ яростного кашля.

Под крики снующих слуг, звавших лекарей, молодой и худой император бессильно рухнул на драконий трон, прикрывая рот золотым рукавом и заходясь в надрывном, непрекращающемся кашле. Внезапно его покрасневшие глаза сверкнули, он отнял рукав — на шелке алело яркое пятно.

Ночь углублялась. Пир во Дворце Фанхуа наконец завершился, и чиновники с родственниками расходились под снегом.

Наследник Маркиза Нинву Тан Юймин, изрядно пьяный, шатаясь, доплелся до выхода и крикнул кому-то за спиной:

— Сы Ци! Цянь Сы Ци! Почему не поддерживаешь учителя?!

Его шрамированный ученик опомнился и бросился на помощь.

— Куда ты пропадал? Я велел тебе поднести вина господину Цаю на пиру, тебя днем с огнем не сыщешь… — Тан Юймин языком заплетался, отчитывая ученика, впрочем, больше для того, чтобы выпустить пар, не требуя ответа. Ученик, привыкший за годы к подобному, молча смахнул рукавом слезу и не произнес ни слова, продолжая слушать пьяную брань. Увидев, что Тан Юймин устремился вслед за свитой клана Цай, он покорно поддержал его, и вскоре они растворились в толпе льстецов.

Шагах в десяти от них шла процессия во главе с университетским ученым Вэньюаньгэ Чжан Линем и его сыном. Они держались чуть позади, людей у них было совсем мало, но спешить догонять кого-либо они не собирались.

— Отец, осторожнее.

Чжан Линь с помощью сына Чжан Саня осторожно спустился по ступеням, потер поясницу и, подняв глаза на затянутое тучами небо, где под снегом скрылись луна и звезды, тяжело вздохнул:

— Погода ухудшится. Возвращаемся.

— Слушаюсь. — Чжан Сань опустил взгляд и тихо добавил: — Отец, будь осторожнее в словах.

Такой же снег кружил по улочкам столицы, укрывая холодную землю слоем ледяной белизны.

В резиденции князя Жуя в восточном районе девятилетний маленький княжич оттолкнул миску с супом, которую предлагала мать, и, подбежав к окну, радостно воскликнул:

— Матушка, снег такой сильный! Я смогу завтра слепить снеговика?

Но эта улыбка мальчикавергла княгиню в оцепенение. Опустив фарфоровую чашку, она закрыла лицо руками и зарыдала. Из-под опущенного рукава ее тонких, истощенных запястий виднелись страшные синяки.

Как же холодно.

Новый год девятнадцатого года Юаньгуан наступил этой ночью тихо и незаметно. Но империя Цзян, стоявшая уже три столетия, теперь трещала по швам под ударами бурь.

На севере свирепствовала засуха и голод, с которыми двор не успевал справляться — повсюду валялись трупы умерших от голода, а дороги кишели разбойниками. На востоке от реки происходили судебные ошибки и бесчинства чиновников, на которые двор также закрывал глаза, пока коррупционеры пировали, а народ лишался последнего куска хлеба. И именно в этот момент разгорелось громкое дело Пэй Цзюня, поставившее под угрозу императорскую власть. Все эти чиновники, что годами просиживали штаны без дела, вдруг сплотились в едином порыве ради искоренения злодеев. Всех причастных тут же бросали в тюрьмы и подвергали строгим допросам. Началась атмосфера страха, столицу заливали кровью, а жестокие пытки сменяли друг друга. Не прошло и половины луны, как подошел срок оглашения приговоров и казней.

И все же к востоку от Великой реки по-прежнему вспыхивали народные бунты, а за заставой Шуоян скитались миллионы голодающих беженцев. В этом мире нечестные чиновники вредили армии, жадные солдаты усмиряли народ, лишенные пищи отцы теряли детей, а умирающие от голода матери хоронили родных. Простой народ в ужасе и рыданиях бился оземь, не дождавшись от двора и капли сочувствия, и с безнадежной скорбью ждал того часа, когда горы и реки растопчут железные копыта врагов.

Для них эта ночь была черной, и смерть одного сановника ничего бы не изменила. Темные тучи, заслонившие луну, не рассеялись бы от внезапного порыва ветра.

Однако это ничуть не мешало восходу утреннего солнца на следующий день.

В слепящих лучах света железные затворы тюрьмы Небесного суда со звоном распахнулись. Пэй Цзюнь, ослепший от света, слышал лишь звон цепей вокруг своего тела. В следующее мгновение его, хромого, выволокли из застенков и бросили в арестантскую повозку, после чего тюремный надзиратель затянул зычным, высоким голосом:

— — Злодей Пэй Цзюнь! Дерзкий обманщик, преступивший законы и устроивший бесчинства! Всего девяносто шесть тяжких преступлений! После согласования в трех ведомствах и высочайшего одобрения государя он приговаривается к смертной казни через обезглавливание на базарной площади, приговор подлежит немедленному исполнению!

http://bllate.org/book/24894/2946341