Юнци сглотнул вставший в горле ком, долго не мог подобрать слов, а кончики его ушей покраснели — то ли от растерянности, то ли от досады:
— Я ведь, конечно, переживаю за тебя, но ты не должна была так разговаривать с Цзы Вэй.
— Если переживаешь за меня, больше не произноси её имя.
Сяо Яньцзы отвернулась, не желая смотреть на его застывшее в нерешительности лицо.
— Но ты так сильно разругалась с ней! Как вы будете смотреть друг другу в глаза в следующие дни, когда доведется встретиться во дворце?
Юнци принялся нервно тереть руки, в его голосе слышалась сплошная беспомощность.
— А мы и не будем видеться. Широкая дорога расходится в разные стороны, каждый пойдет своей.
Сяо Яньцзы впилась ногтями в деревянные подлокотники тахты, так что подушечки пальцев побелели.
Юнци протянул руку, пытаясь ухватить её за запястье, но Сяо Яньцзы резким движением отдернула руку, и шёлковый платок соскользнул с её пальцев на пол. Вышитые на нем цветы бегонии от падения сжались и перекосились.
— Сяо Яньцзы, ну почему ты стала такой непреклонной?
Брови Юнци сошлись еще круче. — Старая Будда и так всем недовольна, до каких пор ты собираешься бунтовать?
— Я бунтую? — Сяо Яньцзы резко выпрямилась на тахте, её голос стал выше. — Это Старая Будда силой норовит подсунуть тебе женщину, это Цзы Вэй силой вломилась сюда, чтобы убедить меня принять её. Если я отказываюсь, то сразу превращаюсь в скандалистку? Такой логики я понять не могу.
— Ты — императорская фуцзинь, ты обязана обладать широтой взглядов! — тоже повысил голос Юнци, его грудь тяжело задышала.
— Какая прелесть, «широта взглядов»! Наконец-то ты высказал то, что у тебя на уме.
Сяо Яньцзы покачала головой, и в её смехе звучала одна лишь насмешка. — Ты ведь уже давно хотел ввести Чжи Хуа в дом, признайся?
Взгляд Юнци метнулся из стороны в сторону; руки, опущенные вдоль тела, сначала сжались в кулаки, а потом разжались:
— Ничего подобного, я просто не смею идти против императорского указа Старой Будды.
— Не смеешь идти против нее, поэтому решил пожертвовать моими чувствами?
Сяо Яньцзы подалась вперед. — Те слова, что ты вчера наговорил снаружи Цзы Вэй, осмелишься повторить еще раз?
— Это была вынужденная мера, я не вкладывал в них тот смысл! — Юнци от досады топнул ногой, отчего напольная плитка глухо звякнула.
Линь Юю перевернулась в животе у матери, и её мысленный голос зазвучал еще громче:
— Мама, послушай эти жалкие оправдания! Если бы он действительно хотел отказаться, нашел бы сотню способов. Просто он зарится на происхождение и красоту Чжи Хуа, да еще хочет казаться глубоко любящим мужем. Выведи его на чистую воду, посмотрим, как он будет дальше ломать комедию!
— Юнци, не обманывай меня и не обманывай самого себя. — Голос Сяо Яньцзы был холоден, как ветер глубокой осени за стенами дворца. — Осмелишься сказать, что у тебя нет к Чжи Хуа ни малейших чувств? Она такая кроткая и понятливая, искусно владеет и цитрой, и шахматами, и книгами, и живописью — как раз та идеальная фуцзинь, о которой ты мечтал, верно?
— Ты говоришь глупости! В моем сердце есть только ты!
Юнци в отчаянии ухватился за фарфоровую вазу, стоявшую на краю стола, сжав пальцы так сильно, что синий узор на ней едва не стерся.
— В сердце только я, но при этом ты собираешься привести в дом другую женщину.
Сяо Яньцзы усмехнулась. — Широко же твоё сердце, раз в нем столько места помещается.
— Мужчине иметь жен и наложниц — обычное дело!
Юнци выпалил это прежде, чем успел сообразить, и тут же пожалел: он увидел, как лицо Сяо Яньцзы мгновенно потемнело и даже дыхание стало реже.
В тишине внутренних покоев было слышно лишь затихающее эхо медных колокольчиков. Сяо Яньцзы неподвижно смотрела на него, словно на совершенно чужого человека.
— Обычное дело? — повторила она эти слова. Голос звучал легко, как перышко, но от него веяло тяжелым, ледяным холодом. — Это правила вашего рода Айсингьоро, но не мои, не Сяо Яньцзы.
— Я же говорил, это временная мера, почему ты упрямо не хочешь меня слушать?
Юнци сделал шаг вперед, пытаясь схватить ее за руку, но она отшатнулась, избегая прикосновения.
— Хорошо, временная мера. Тогда спрошу тебя: когда Чжи Хуа переступит порог, как ты собираешься с ней поступить? Не прикасаться к ней? Или держать её в доме как красивую вещь для украшения?
Сяо Яньцзы вперила в него взгляд, не уступая ни дюйма.
Юнци открыл рот, но долго не мог выдавить ни звука — он прекрасно понимал, что Старая Будда никогда не позволит ему относиться к Чжи Хуа как к пустой безделушке.
— Ты не можешь ответить, тогда я скажу за тебя.
Сяо Яньцзы откинулась назад на тахту и закрыла глаза. — Стоит ей перешагнуть порог, как ты неизбежно начнешь делить с ней ложе. Вы будете вместе трапезничать, вместе разговаривать, у вас появятся дети. А я стану лишней во Дворце Цзинъян, превращусь в посмешище для всего императорского двора.
— Сяо Яньцзы, не нужно представлять всё в таком свете.
Юнци заговорил бессвязно от волнения. — Я клянусь тебе, твое место в моем сердце никогда не изменится!
Линь Юю дважды всхлипнула у мамы в животе:
— Мама, язык этого подлеца врет как дышит! Я слышала эти клятвы раз восемьсот, скажи ему, что его гарантии ломаного гроша не стоят!
— Юнци, твои клятвы перед лицом указа Старой Будды не стоят и ломаного гроша.
Сяо Яньцзы открыла глаза, и в их глубине не осталось ни капли тепла. — Мне не нужны твои клятвы, мне нужен муж, который целиком и полностью принадлежит мне одной. Если ты не можешь мне этого дать, то мне такого мужа даром не надо.
— Ты бросаешь меня? Ты понимаешь, что говоришь?
Юнци уставился на нее, его рот то открывался, то закрывался, а покрасневшие мочки ушей побелели.
— Я прекрасно всё понимаю.
Сяо Яньцзы выпрямилась, её грудь тяжело вздымалась. — Пусть у меня низкое происхождение, но у меня есть свои принципы. У моего мужа может быть только одна женщина — я.
— Ты меня вынуждаешь! Ты же знаешь, у меня нет выбора! — Юнци обхватил голову руками и присел на корточки на пол, в его голосе послышались слезные нотки.
— У тебя был выбор, просто ты не захотел ради меня отказываться от своего статуса принца и всех тех благ, что он тебе дает.
Голос Сяо Яньцзы звучал ровно, с железной твердостью человека, который уже окончательно потерял надежду. — Ты хочешь сохранить и свое высокое положение, и мою любовь — разве бывает в мире такое чудо? Если ты непременно хочешь привести Чжи Хуа в дом, то на этом наши пути расходятся.
— Ты мне угрожаешь? Думаешь, я не осмелюсь выдать тебе разводное письмо?
Юнци резко вскочил на ноги и задрожавшим пальцем указал на письменные принадлежности на столе.
— Так пиши же, пиши прямо сейчас, я не стану тебя останавливать. — Сяо Яньцзы приподняла подбородок, и ее взгляд упал на кисть из шерсти волка.
Юнци уставился на эту кисть, словно его ноги намертво прилипли к полу, не в силах сдвинуться ни на шаг.
Ему было жаль отпускать Сяо Яньцзы, но еще больше он страшился потерять поддержку, которую принесет с собой появление Чжи Хуа.
Эта нерешительность, точно тонкая игла, пронзила последние остатки надежды в сердце Сяо Яньцзы.
В тот самый момент, когда воздух в комнате почти застыл, снаружи, у входа во дворец, раздался протяжный голос евнуха:
— Старая Будда пожаловала!
Тяжелую бархатную портьеру откинули снаружи, и нянька Гуй, согнувшись в поклоне, помогла Старой Будде перешагнуть порог.
Цин Эр следовала позади на полшага, а чуть дальше виднелось незнакомое лицо.
Девушка была в цинском наряде цвета баклажанового бутона, очень простом и скромном, а ее талия казалась неестественно тонкой.
Опустив голову и глядя исключительно на носки своих туфель, она семенила крошечными шажками — это была Чжи Хуа.
Завидев гостей, Юнци отвернулся, старательно избегая смотреть на подол чукэ гостьи, а его кадык судорожно дернулся вверх-вниз.
Это движение не укрылось от глаз Сяо Яньцзы: её спина, опиравшаяся на валик-подушку, осела на полдюйма, будто из нее выпустили последние остатки сил.
Линь Юю перевернулась в животе и презрительно скривила губы:
— Мама, видишь? Главная героиня явилась точно по расписанию. Эта белая лилия фору даст любой Сяо Цзы Вэй, мастера притворяться! Смотри не попадись на ее удочку. По правде говоря, с такими людьми надо расправляться в два счета, а устраивать женские истерики — пустая трата времени, проще сразу перевернуть стол вверх дном.
Старая Будда опустилась на массивное кресло из красного дерева на почетном месте, перебирая в руках четки, и перевела взгляд на Юнци:
— Что за крики тут стояли? Я еще не успела войти во двор, а уж слышала шум из ваших покоев.
— Докладываю Старой Будде, ничего особенного не произошло, просто слово за слово повздорили немного, — поспешно ответил Юнци, складывая руки в приветственном жесте.
— Повздорили? — Старая Будда с грохотом опустила чайную чашку на столик, отчего фарфор издал резкий звон. — Да вы чуть крышу со Дворца Цзинъян не снесли!
Она повернула голову, и ее взгляд впился в тахту:
— Сяо Яньцзы, я слышу, ты сегодня совсем распустилась? Это ты довела Цзы Вэй до слез, так что та в слезах выбежала из дворца?
— Ноги принцессы Минчжу принадлежат ей самой, если ей захотелось уйти, неужто я должна была бросаться ей в ноги и цепляться за подол?
Сяо Яньцзы выпрямила спину, ее голос зазвучал еще звонче.
— И все равно дерзишь! Никто с ножом к ее сердцу не подступал, с чего бы ей просто так лить слезы? — укоризненно произнесла Старая Будда.
— Правдивые слова всегда режут слух. Раз она не умеет их слушать, нечего винить мой язык, — отвернулась Сяо Яньцзы.
— Дерзкая! — Старая Будда ударила ладонью по подлокотнику. — Того гляди, забеременела, так теперь и вовсе забыла обо всех правилах старшинства и уважения!
Она шумно выдохнула, тяжело вздымая грудь. — Сегодня я непременно научу тебя порядку!
С этими словами Старая Будда махнула рукой кому-то рядом:
— Чжи Хуа, подойди сюда.
Чжи Хуа сжала в пальцах платок, мелкими шажками приблизилась и отвесила глубокий поклон, опустившись на колени:
— Чжи Хуа приветствует Пятого агэ, приветствует фуцзинь.
Ее голосок звучал тонко и мягко, с отчетливой ноткой робкого испуга.
Юнци в полной растерянности попытался поддержать ее за локоть:
— Не нужно церемоний, поднимайся.
Сяо Яньцзы полулежала на подушках, делая вид, что этого человека вовсе не существует, и отрешенно разглядывала узоры на оконной раме.
— Сяо Яньцзы, теперь, когда дошло до этого, я не стану ходить вокруг да около, — Старая Будда принялась перебирать четки. — Твой срок уже большой, а во Дворце Цзинъян сотня с лишним слуг, не может же здесь не быть хозяйки, способной навести порядок. Девочка Чжи Хуа образованна и рассудительна, она человек надежный. Я решила: с завтрашнего утра она войдет в дом в статусе равной жены, чтобы помогать тебе вести дела.
При словах равная жена пот на лбу Юнци градом покатился по вискам. Вчера речь шла лишь о том, чтобы принять девушку в дом, но о статусе равной жены никто не упоминал! От этой новости у него даже руки и ноги онемели.
— Старая Будда, входить в дом уже завтра — не слишком ли поспешно? Первые месяцы беременности Сяо Яньцзы только-только вошли в норму… — он сделал полшага вперед.
— Какая спешка! Дела императорского рода, продолжение нашего рода нельзя откладывать ни на день!
Старая Будда сердито зыркнула на него. — Если позволить этому Дворцу Цзинъян и дальше утопать в смуте, на что это будет похоже?
Стоявшая рядом Чжи Хуа вдруг шумно опустилась на колени, и в ее глазах мгновенно заблестели слезы.
— Старая Будда, молю, не гневайтесь, во всем виновата лишь Чжи Хуа, не стоило мне вызывать неудовольствие Пятого агэ и фуцзинь.
Она подняла лицо, и две чистые слезинки покатились по щекам. — Чжи Хуа предпочла бы до конца дней оставаться при Старой Будде, остричь волосы и уйти в монахини, лишь бы из-за меня во дворец не приходила смута.
Линь Юю в животе так и захлопала в ладоши:
— Ой-ой-ой, как искусно разыгран прием отступления ради наступления, прямо учебник можно писать! Мама, не слушай ее пустые речи, она же явно использует Старую Будду как орудие против тебя. Выставляет себя на всеобщее обозрение и строит из себя жертву — да Старая Будда после такого зрелища душой непременно склонится на ее сторону!
И действительно, заметив заплаканную, несчастную Чжи Хуа, Старая Будда исполнилась глубокой жалости.
— Добрая девочка, на полу холодно, поднимайся скорее. Ты здесь ни при чем, к чему брать на себя чужую вину?
Она знаком велела няньке Гуй поднять девушку, после чего жестко устремила взгляд на тахту:
— То, что сказано моим высочайшим словом, кто посмеет отменить? Сяо Яньцзы, ты расслышала мои слова?
Сяо Яньцзы посмотрела на суровую пожилую женщину на возвышении, а затем на своего мужа, который съежился подобно испуганному птенцу перепела.
Она вдруг прыснула со смеху, и ее смех прозвучал звонко и отчетливо.
— Расслышала, более чем ясно расслышала.
— Раз поняла, тем лучше. Впредь будете помогать друг другу да ухаживать за Пятым агэ, как подобает сестрам. — Выражение лица Старой Будды немного смягчилось.
— Старая Будда, боюсь, вы что-то не так расслышали.
Сяо Яньцзы поправила выбившуюся прядку волос у виска. — У меня нрав взрывной, гармонично уживаться с кем-то я не умею. Так что из Дворца Цзинъян придется уступить место мне.
Как только эти слова слетели с ее губ, в комнате поднялся такой гам, будто потревожили пчелиный улей.
Юнци в несколько шагов преодолел расстояние до тахты, и голос его сорвался от испуга:
— Сяо Яньцзы, ты с ума сошла! Перед Старой Буддой не говори глупостей!
— Я в полном рассудке, еще никогда в жизни не была так разумна.
Сяо Яньцзы встретилась с ним взглядом, отчетливо выговаривая каждое слово.
Затем она повернула лицо к Старой Будде и чуть приподняла подбородок:
— Раз уж Старая Будда считает, что барышня Чжи Хуа способна справиться с таким важным делом, то и прекрасно. Печать и грамоту главной фуцзинь я в целости и сохранности уступаю ей.
— Безумие! — Старая Будда затряслась от гнева. — Императорская родословная книга — это тебе не игрушка: сегодня хочу внесу имя, завтра вычеркну!
— Я не шучу, я всё хорошо обдумала.
Сяо Яньцзы выпрямилась во весь рост, не отводя глаз. — Я сама прошу о разводе. С этого моменты я пойду своей широкой дорогой, а он, Айсингьоро Юнци, — по своей одинокой кладке через реку. Каждый пойдет своей дорогой, и наши пути больше не пересекутся.
Чжи Хуа крепко сжала спрятанные за спиной руки, впившись ногтями в ладони, чтобы не улыбнуться, но на лице изобразила полную скорбь, будто рухнул небесный свод:
— Фуцзинь, так нельзя! Тысячу раз не права я, во всем виновата лишь Чжи Хуа, не гневайтесь на саму себя…
Она подогнула колени, собираясь опуститься на пол.
— Заткни рот, к тебе никто не обращался. — Сяо Яньцзы бросила на нее косой взгляд.
Чжи Хуа испуганно съежилась и тут же отступила за кресло Старой Будды, оставив на виду лишь половину своего бледного лица.
— Хороша же! — Старая Будда тыкала пальцем в сторону Сяо Яньцзы, и рука ее ходила ходуном. — Внутренние покои императорского дворца — это тебе базарная площадь, чтобы приходить и уходить, когда заблагорассудится?
— Я все же принцесса, пожалованная самим Императором-отцом, неужто после того, как я переступила этот порог, я превратилась в крепостную девку, чья торговая клятая бумажка зажата в чужих руках? — Сяо Яньцзы не отступила ни на шаг.
— Желаешь покинуть дворец? Что ж, ладно, — Старая Будда крепко сжала челюсти и бросила жестокие слова: — Оставь ребенка, которого носишь под сердцем. Племя рода Айсингьоро не потерпит, чтобы его кровь скиталась по миру.
Сяо Яньцзы тут же обеими руками прикрыла выпирающий живот и вжалась в самый угол.
Линь Юю отчаянно забила ножками прямо в материнской утробе:
— Мама, ни в коем случае не верь ей! Если я появлюсь на свет в этом месте, мне всю жизнь придется быть девочкой для битья у этой белой лилии! Стой на своем: ребенок твой, и пусть сам император с небес спустится — никому его не отдадим!
— Ребенок растет в моем животе, а если хотите забрать его, то только перешагнув через мой труп! — на тыльной стороне ладоней Сяо Яньцзы, защищавших живот, вздулись вены. — Вы же сами всех от себя гоните, так с какой стати вам понадобился ребенок?
— Не тебе решать! Эй, стража! Запечатать двери Дворца Цзинъян! — рявкнула Старая Будда.
За дверью тут же хлынули вооруженные саблями стражники и окружили тахту непроницаемым кольцом.
Юнци в отчаянии затопал ногами и сам заслонил собой стражников:
— Старая Будда, смилуйтесь! Она же на большом сроке, если применить силу, пострадает здоровье ребенка!
— Прочь с дороги! Если эту буйную девчонку сегодня не проучить, завтра она совсем голову потеряет! — Старая Будда тяжело оперлась о трость.
— Внук не позволю! В конце концов, она моя законная жена! — Юнци раскинул руки, намертво перекрывая проход к тахте.
— Ты что же, собрался вместе с ней пойти против меня? — прищурилась Старая Будда.
Пока Юнци, обливаясь холодным потом, лихорадочно соображал, что предпринять, сзади чья-то рука грубо оттолкнула его в сторону.
— Старая Будда, неужели вы отпустите меня только в том случае, если я оставлю ребенка? — Сяо Яньцзы выглянула из-за плеча Юнци. — Хорошо, ребенка я вам рожу. Но у меня есть условие.
— Будешь ставить условия мне? На каком основании? — усмехнулась Старая Будда.
— На том, что на кону моя жизнь в этом чреве. Если я не захочу его оставлять, кто помешает мне самой броситься на колонну? — Сяо Яньцзы указала на толстую балку неподалеку.
От этих слов все присутствующие в комнате разом ахнули.
Юнци в ужасе схватил ее за рукав:
— Сяо Яньцзы, перестань дурить! Даже не думай о таком!
Четки в руках Старой Будды тоже замерли. Взглянув на ее округлившийся живот, она все же испугалась за сохранность императорской крови.
— Чего же ты хочешь? — процедила она сквозь зубы.
— Отпустите меня из дворца. С этого дня, буду ли я жива или умру, куда направлюсь и где приютенюсь — пусть императорский род больше об этом не спрашивает.
Сяо Яньцзы гордо вскинула подбородок, чеканя слова.
Слова Старой Будды обладали огромным весом; тяжелым грузом они навалились на плечи, отчего Сяо Яньцзы стало трудно дышать.
Инстинктивно она протянула руку и прижала ладонь к животу, крепко прижавшись к ткани одежды, защищая единственное живое существо в этих стенах, на которое еще могла опереться.
— Старая Будда, чем ваши действия отличаются от грабежа среди бела дня?
Сяо Яньцзы заговорила громко, отчетливо выговаривая каждое слово, и её голос гулко раскатился по просторному залу.
Лицо Старой Будды мгновенно помрачнело до предела, брови взлетели вверх:
— Дерзкая! Как ты смеешь так разговаривать со мной?
— А почему я не должна сметь? — Сяо Яньцзы вскинула подбородок, прямо встречая ее полный тяжелого давления взгляд. — Вы же собрались отнять у меня ребенка, неужели мне теперь и правду сказать нельзя?
Стоявший рядом Юнци покрылся испариной, лихорадочно потирая руки, совершенно не понимая, за что схватиться и куда деться.
— Сяо Яньцзы, помолчи немного, не гневай Старую Будду еще сильнее, — он протянул руку, пытаясь ухватить её за рукав, и в его голосе звучало униженное моление.
Сяо Яньцзы резким движением отмахнулась:
— Это ты мне велишь молчать, а почему сам не попросишь Старую Будду забрать ее указ обратно? Юнци, если ты всё еще признаешь меня своей женой, дай мне прямой ответ: эту Чжи Хуа ты в конце концов берешь или нет?
Все взгляды в комнате тут же сошлись на Юнци.
Его губы несколько раз беззвучно шевельнулись, но в глубине горла застрял ком, не позволяя издать ни звука.
В этой давящей тишине, от которой у каждого сжималось в груди, та, что до сих пор скромно опускала глаза и притворялась безобидной вещью, наконец шевельнулась.
Она качнула запястьем, высвободилась из поддержки няньки Гуй и хрупкой походкой вышла на середину главного зала.
Опустившись на колени, она с глухим стуком припала к каменному полу — движение вышло четким, а момент выбран с абсолютной точностью.
— Старая Будда, Пятый агэ, фуцзинь, — Чжи Хуа подняла лицо, и слезы градом покатились из её глаз, а на прелестном личике отразились раскаяние и горечь. — Тысячу раз не права я, во всем виновата лишь я одна.
Её голос звучал нежно и жалобно, каждое слово тонуло в мягких всхлипываниях, заставляя любого проникнуться сочувствием.
— Чжи Хуа не следовало приезжать в столицу, не следовало появляться перед Старой Буддой и тем более не следовало из-за моего присутствия сеять раздор между Пятым агэ и фуцзинь.
Линь Юю издала в мамином животе громкий фыркающий звук:
— Началось, классические цитаты белой лилии: во всем всегда виновата я. Мама, умоляю, не ведись на эту жалкую мину, чистой воды актерская игра! Посмотри на неё: на словах она кается, а сама украдкой зыркает то на Юнци, то на Старую Будду. Разве это покаяние? Она же промывает мозги этим двоим, доказывая, будто ты, законная фуцзинь, такая деспотичная и сварливая, что не можешь стерпеть даже бедную, беспомощную сироту.
Сяо Яньцзы слушала непрекращающийся поток обличений от собственной дочери, а разглядывая заплаканную физиономию Чжи Хуа, действительно уловила во всей этой сценке фальшивый душок.
http://bllate.org/book/25160/2993731
Готово:
