Готовый перевод When the Fake Dragon King Loses His Halo / Когда у фальшивого «дракона» гаснет ореол: Глава 16

Стоило ему сделать шаг, как молодой господин в лунно-белой шелковой одежде сместился вбок на полшага, в точности преграждая ему путь.

Е Юю поневоле пришлось поднять глаза. Перед ним стояло лицо исключительной красоты: взметнувшиеся брови, прямой нос, вот только сейчас по этому лицу расплывался неестественный легкий румянец, и даже кончики ушей окрасились в розоватый оттенок — казалось, на самом сгибе горла застряли какие-то непроизносимые слова.

Е Юй слегка нахмурился, набравшись терпения в ожидании, пока собеседник заговорит.

Губы этого одетого в шелка молодого человека несколько раз шевельнулись, и наконец, словно набравшись храбрости, он заговорил, однако голос его из-за напряжения слегка дрожал:

— Е… брат Е, сегодня… опять не сдал экзамены?

В груди Е Юя словно тонкой иглой кольнуло, он плотно сжал губы.

Молодой человек, казалось, не заметил перемены в его выражении лица и продолжил болтать сам с собой, словно круглый дурак, только-только научившийся говорить:

— Прости за дерзость… Смотрю я, как брат Е раз за разом терпит неудачу на экзаменах, не… не задумывался ли ты случайно, быть может… быть может, ты просто создан не для этого поприща? В учебе и постижении наук все-таки превыше всего ценится природный дар.

Он замолчал, румянец на его лице вспыхнул еще ярче, он даже подался чуть вперед, понизил голос, и в его тоне проскользнуло нечто вроде барского предложения:

— Не поступить ли… не поступить ли брату Е ко мне в поместье? В моей семье как раз не хватает домашнего учителя, обучать младшего брата основам грамотности. Жалованье определенно будет щедрым, да и избавит брата Е от тягот скитаний по стопам экзаменационной круговерти…

— Довольно!

Е Юй больше не мог слушать, кровь яростно ударила ему в голову и в тот же миг замерзла льдом.

Его бросало в мелкую дрожь — не от холода, а от предельного унижения.

Горечь долгих лет провалов на экзаменах, негодование непризнанного таланта, когда незнакомец так легко и небрежно все перечеркивает, выказывает жалость и даже предлагает милостыню в почтительном обличье приюта… Это ранило гордость сильнее любых насмешек.

Его белоснежные щеки покрылись легким румянцем гнева, подобно внезапно распустившейся на чистом снегу зимостойкой сливе, а глаза, вечно подернутые дымкой легкой печали, сейчас превратились в две холодные черные яшмовые бусины, устремив прямой взгляд на назвавшегося фамилией Фань юношу.

— Прошу уступить дорогу.

Голос звучал с гневом, в нем не осталось и следа прежней мягкости и сдержанности при общении с людьми.

Тот легкий румянец, что проступил от смущения или волнения, теперь по-настоящему пылал на всем лице Е Юя неукротимой зарей, и даже крошечные мочки ушей покраснели до капель крови.

На фоне его белой кожи и черных волос этот цвет обретал некую пронзительную, хрупкую прелесть.

Фань Чэнъань, изначально намеревавшийся уговаривать дальше, застыл с застрявшими в горле словами. Он ошеломленно смотрел на стоявшего перед ним человека, на мгновение потеряв дар речи, и бессознательно отступил в сторону, освобождая проход.

Е Юй больше не удостоил его ни единым взглядом, выпрямил слегка сутулые плечи, и его фигура быстро затерялась в толпе, взбудораженной оглашением списков.

Увидев, что он удалился, несколько молодых людей из знатных семей, что все это время наблюдали издалека, обступили Фань Фу со всех сторон и заговорили наперебой:

— Ну как? Брат Фань, он не согласился?

— Ты слишком торопишься! Разве можно с порога заявлять человеку, что у него нет таланта, и звать его учителем?

— Именно так! Тебе следовало сразу сказать, что ты восхищаешься им! Хотя ученый Е и беден, но его манеры и внешность… цц-цц, многие девицы и юноши с ним не сравнятся.

Фань Чэнъань пришел в себя. Он посмотрел в ту сторону, где скрылся Е Юй, и легкое оцепенение от потрясения его красотой рассеялось, уступив место еще более глубокому волнению и досаде вперемешку с толикой неловкости от публичного отказа. Хмуро бросив:

— Чего… спешить?

Е Юй бежал с улицы у Императорских экзаменационных палаток словно угорелый. Сначала ему удавалось сохранять ровный шаг, но стоило свернуть в уединенный переулок, подальше от полных жалости или насмешки взглядов, как с большим трудом удерживаемое мужество разом испарилось.

Ветер в переулке был ледяным, он насквозь пронизывал его выстиранное добела синее платье, заставляя ежиться от холода.

По мере того как он шел, глаза против воли начало жечь от подступающих слез. Он прикусил нижнюю губу, пытаясь прогнать эту постыдную влагу, но слезы не слушались, собирались все больше и больше и наконец покатились градом — сначала беззвучно скользнув по щекам, а затем слившись в сплошные ручейки.

Он поднял рукав и принялся неистово утирать их, но слез становилось только больше. Тридцатилетний мужчина, а проливал слезы в безлюдном грязном переулке, словно ребенок.

За что? В чем он оплошал? Четыре книги и Пятиканоние помнил назубок, его трактаты и политические эссе удостаивались похвалы наставников — почему же он раз за разом приходил с полными надеждами сердца и раз за разом проваливал экзамены?

Неужели он и впрямь, как утверждал этот юноша по фамилии Фань, обделен талантом и тешится несбыточными мечтами? И к тому же должен сносить подобные публичные унижения со стороны сопливого богатея — будто он, просидевший за книгами два десятка лет, достоин лишь обучать чужих сопляков азбуке! Это больнее смерти.

Слезы затуманили взор, он прислонился спиной к холодной глинобитной стене, худые плечи едва заметно вздрагивали, а сдавленные рыдания рвались из горла, но он намертво закусывал губу, проглатывая их обратно.

Нельзя рыдать в голос, это слишком постыдно. Но сдержаться было выше сил. Накопившиеся за годы обиды, разочарование и отчаяние были окончательно растоптаны этой последней каплей сегодняшнего дня, прорвав плотину.

Хотя ему уже перевалило за тридцать, годы нищеты и душевных терзаний лишили его не юношеской угловатости, напротив — придали особый отпечаток.

Лицо по-прежнему оставалось красивым, кожа — мертвенно-бледной от долгого отсутствия солнечного света, круглые глаза и вздернутый нос, сейчас орошенные слезами, делали черные как смоль волосы и кожу белее снега еще более хрупкими и беззащитными. Никто бы не дал ему истинных лет — он казался мальчишкой, на которого обрушилась величайшая несправедливость.

Сам не свой, он плакал невесть сколько времени, пока слезы, казалось, не иссякли совсем, оставив после себя лишь пульсирующую от непрекращающихся всхлипываний головную боль.

Кое-как успокоившись, он тщательно вытер лицо рукавом, глубоко вдохнул морозный воздух и только после этого поплелся с тяжелыми ногами к старому дряхлому двору на окраине города.

Не успел он дойти до ворот, как издалека заметил высокую фигуру, застывшую там точно страж у входа.

Шаги Е Юя споткнулись, и легкое раздражение, только что загнавшееся внутрь, снова взметнулось вверх.

И гадать не нужно — наверняка этот громила-мясник.

Его семья бедствовала, ради подготовки к экзаменам деньги уходили сквозь пальцы, оставляя кошель пустым, а стены голыми.

Год назад он случайно подобрал этого человека в лесу, и с тех пор тот словно приклеился к нему. На вопросы о том, как его зовут и откуда он, тот отвечал незнанием, но поступил просто и решительно — устроился работать мясником.

Неизвестно, из чувства ли благодарности или по какой иной причине, этот волкодав каждые несколько дней тащил к нему порог рис, муку и мясные деликатесы, от которых невозможно было отбиться.

Настроение Е Юя было хуже некуда, ему совершенно не хотелось никого видеть, особенно этого грубияна, от которого вечно разило едва уловимым шлейфом свежей крови, а сам он говорил прямолинейно и напрочь был лишен литературного слога.

Стерпев поднявшуюся бурю эмоций, он с усилием поморгал слезящимися, распухшими глазами, подошел ближе и с противным скрипом распахнул покосившуюся ветхую деревянную калитку.

У входа действительно стоял Лу Чжичжоу. Сегодня он, судя по всему, только что закончил торговлю, и его грубая крестьянская одежда выглядела относительно чистой.

По правде говоря, Лу Чжичжоу уродился недурным собой, пожалуй, даже красивым: высокие надбровные дуги, глубоко посаженные глаза придавали взгляду суровую пронзительность, прямой нос казался высеченным ножом, вот только кожа обожжена долгими годами под ветром и солнцем до цвета пшеничного зерна, а черты лица чересчур резкие — полная противоположность хрупким ученым мужам, к которым привык Е Юй.

В руке Лу Чжичжоу держал длинный кусок свинины, завернутый в листья лотоса, сквозь которые уже просочились капли жира.

Опустив взгляд на Е Юя, он скользнул глазами по его заплаканному лицу с покрасневшими глазами и носом, и брови тут же сошлись на переносице. Рот у этого увальня по обыкновению не закрывался, и он брякнул прямо:

— Опять не сдал? Что я тебе говорил? К чему вообще сдались эти проклятые экзамены на цзюйжэня! Погляди, во что они тебя превратили!

Эти слова прозвучали как масло в огонь. Е Юй и без того кипел от обиды и негодования, а тут этот грубиян задел за живое, да еще столь презрительно отозвался о священном для него пути учености. У Е Юя потемвело в глазах от гнева, и, не раздумывая, он взмахнул рукой и ударил кулаком в крепкую грудь мужчины:

— Что ты понимаешь! Что ты, мясник, смыслишь в книгах мудрецев! Что ты знаешь о стремлениях к высоким вершинам!

Силушки в нем было мало, кулаки сыпались легко и безболезненно. Лу Чжичжоу даже не увернулся, его мощные руки не дрогнули, лишь густые брови взлетели вверх. Глядя на раскрасневшееся от ярости лицо Е Юя и его сияющие влажным блеском глаза, он тяжело сглотнул вставший в горле ком.

Внезапно он высоко поднял тяжелый кусок свинины, словно подношение сокровища, преграждая путь последующим слабым ударам Е Юя, а голос его невольно стал тише, приобретя в грубоватом тоне странный, особый оттенок:

— Ладно, ладно, я ничего не понимаю. Сяо Юй, не злись. — Он помедлил, глядя на то, как Е Юй от злости слегка задыхался, и добавил: — Я… приготовлю тебе мясо. Разварю до мягкости, с теми грибами, что ты любишь.

Е Юй занес кулак, глядя на этого увальня, который держал кусок свинины и с самым серьезным видом обещал сварить ему мясо. Его чудовищный гнев и обида неведомо почему вдруг опали, точно удар пришелся по подушке, выпуская весь воздух наружу.

Е Юй больше не издал ни звука. Глядя, как Лу Чжичжоу со смазанным жиром куском мяса в руке привычной хозяйской походкой направляется прямо в его убогую кухню, он почувствовал странное облегчение, смешанное с необъяснимым, смутным раздражением.

Он резко развернулся и, едва ли не спасаясь бегством, шмыгнул в собственную спальню, где помещались лишь кровать, стол да стул, и шмякнулся прямо в одежде на жесткую деревянную постель.

— Благородный муж держится вдали от кухни… — прижав пылающее, белоснежное нежное лицо к жесткой старой подушке, мысленно проговорил он заветные слова мудрецев.

Из-за окна донеслись отчетливые, четкие звуки рубимых дров, затем зазвенела утварь о чугунный котел, перемежаясь со шкворчанием раскаленного масла.

Лежа в постели, Е Юй мрачно подумал: в конце концов, Лу Чжичжоу — всего лишь ничтожный грубиян с избытком дурной силы, пусть возится сам со своими глупостями. Сам же он, как ни крути, ученый муж, разве гоже ему мараться о мирскую кухонную суету.

Лу Чжичжоу, разумеется, не ведал, какими мыслями поливал его сейчас Е Юй. Он орудовал быстро и споро: развел огонь, нарезал мясо, вымыл грибы, забросил все в котел и принялся шуровать лопаткой.

Вскоре густой мясной аромат, смешанный с неповторимым грибным духом, просочился сквозь тонкие доски перегородки, тонкими струйками проникая в спальню.

Желудок Е Юя предательски заурчал. Его эмоции и так бушевали, да к тому же он проплакал добрую половину дня, так что проголодался до чертиков.

Этот наглый аромат ворвался в ноздри, мгновенно вытеснив все горести и печали. Он украдкой сглотнул слюну, но продолжал упрямо лежать не шевелясь.

— Сяо Юй, садись за стол, — голос Лу Чжичжоу раздался из-за двери, слегка охрипший от дыма очага.

Е Юй помедлил еще немного, прежде чем медленно подняться, поправить помятые одежды и с суровым лицом выйти вон.

http://bllate.org/book/25330/3019700