Готовый перевод I Heated His Cold Blood / Сердце гладиатора: Пламя для ледяной крови: Глава 11

В Риме социальные классы делились по имущественному цензу. Простолюдины, накопив сто тысяч динариев, могли стать всадниками; если же их состояние превышало двести пятьдесят тысяч динариев, они переходили в сословие сенаторов.

Брутус принадлежал к сословию всадников, являясь мелкопоместным аристократом, стоящим ниже сенаторов.

Хэлун устроил пышный ужин, чтобы принять двоих гостей.

В центре столовой стоял обеденный стол, а три придвинутые к нему софы образовывали полуквадрат. Знатные гости полулежали на софах во время трапезы, перед ними расстилались серебряные блюда и салфетки. Осушив кубки, они поднимали их высоко вверх, давая знак рабам подлить вина.

Принимать пищу лёжа было символом высокого положения. Простолюдинам оставалось довольствоваться лишь сиденьем на стульях.

Рабы снурливо сновали туда-сюда с кувшинами изысканного вина, закинув на плечо полотенца, готовые в любой момент наполнить кубки или вытереть гостям руки.

Хэлун возлежал посередине между ними и ложкой зачерпнул порцию рыбного соуса.

Гнея весело размахивала ложкой, соус на ее тарелке был выскреблен дочиста, обнажая блестящую серебряную поверхность.

Выпив немало вина, она раскраснелась от подступившего жара: Плиний поистине мастак на дела, раз оставил тебе столь огромный дом и столько денег. Готов поспорить, этот рыбный соус — самое дорогое из всего, что мне доводилось пробовать.

Хэлун пропустил мимо ушей эту попытку польстить в надежде на выгоду и лишь для вида легко усмехнулся.

Гнея пренебрежительно скривила губы, завернула в лист салата кусок жареного мяса и принялась неторопливо его пережёвывать.

Заметив, что ее серебряная тарелка опустела, Брутус зачерпнул соус со своей тарелки и переложил матери. Сам он почти не притрагивался к еде, и угощение перед ним оставалось нетронутым.

Хэлун бросил на раба быстрый взгляд. Тот сразу понял всё без слов и поспешил подложить хозяйке еды.

Отец оставил мне в наследство многое, но я даже не помню, как он выглядел, — произмолвил Хэлун. Я всю жизнь жил с матерью и переехал сюда лишь после того, как повзрослел.

При слове мать лицо Гнеи омрачилось.

Она постучала пальцем по столу и, изобразив напускную печаль, проговорила: Говорят, она тяжело больна. О, какая жалость… Интересно, что говорят лекари?

Хэлун прикинулся несведущим: Я и сам не знаю, она никогда не заводит со мной разговор о своем недуге. После гибели отца она носит только траурно-черные одежды и избегает ярких цветов. Перед домашним алтарем она возносит молитвы о нем и ведет беседы с его духом. Поистине, она была прекрасной женой, не так ли?

Гнея с трудом проглотила кусок мяса и, словно назло, сделала большой глоток вина: Она и вправду отличная жена, ведь в успешной карьере Плиния есть и ее заслуга. Однако…

Ее палец легко скользнул по ободку кубка, а тон стал мягче: Главное все же заключалось в его собственном таланте.

Заметив перемену в ее настроении, Хэлун нарочито пренебрежительно бросил: Он был безответным негодяем. Обобрал жену, присвоив ее приданое, и палец о палец не ударил ради родного сына — сущее хладнокровное чудовище, подобное змее. Обладал лишь пустой склонностью к сочинительству, а в душе наверняка был мерзким ядовитым насекомым…

О нет… Он просто отличался переменчивым нравом, я-то его знаю. Он обладал выдающимся политическим умом, прекрасно умел зарабатывать деньги и внешне был красив, как Адонис.

Ее пальцы слегка задрожали: Он был само совершенство…

Звонкий стук оборвал ее на полуслове.

Брутус опрокинул кубок, смущенно убрал руку и тяжело опустил голову, скрыв истинное выражение лица.

Хэлун мельком заметил на его обнаженном запястье крошечное пятнышко крови, мелькнувшее и тут же исчезнувшее, словно тень.

Раб тут же поднес ему новый кубок и вытер пролившееся вино на полу.

Хватит о нем, — улыбнувшись, произнес Хэлун. Оставив мне столь огромное состояние, он, по правде говоря, доставил немало хлопот. Полагаю, найдется немало желающих позариться на мое наследство.

Взгляд Гнеи изменился, и она с чувством вины легко кашлянула: Да с чего бы… Ты же глава рода Полио и единственный сын благородного Плиния.

Она неестественно взяла кубок и рассеянно сделала глоток.

В этот момент раб вынес свежеиспеченный хлеб. По комнате разнесся аромат пшеницы вперемешку со сливочными нотками, вспыхнувший фейерверком запахов.

Раб длинным ножом нарезал хлеб ломтями и подал троице.

Брутус поднял серебряное блюдо и, прикрыв глаза, принюхался.

Бросив на него суровый взгляд, Гнея строго произнесла: Брутус, не нюхай еду перед тем, как поесть, это выдает в тебе жадность.

Брутус растерянно опустил руки и глухо пробормотал, глядя в пол: Прости, матушка.

Истинный аристократ не выказывает алчности, — без всякого снисхождения к его гордости отрезала Гнея. По крайней мере, Плиний никогда бы так не поступил.

Брутус опустил голову так низко, что она почти касалась ключиц.

К концу ужина небо еще не успело полностью потемнеть. Хэлун проводил мать с сыном до атриума.

Гнея выпила слишком много, ее шатало из стороны в сторону, и Брутус поддерживал ее под руку.

Проведя рукой по мраморной колонне, она пьяно протянула: Так вот он какой, дом рода Полио…

Хэлун переглянулся с рабом, и тот шагнул вперед, держа в руке птичье перо. Послушно открыв рот, Гнея позволила провести пером по корню языка, после чего склонилась над глиняным сосудом и ее вырвало. Брутус бережно похлопал ее по спине.

Едва справившись с тошнотой, она вытерла рот и подняла взгляд на Хэлуна.

Внезапно усмехнувшись, она игриво ущипнула Хэлуна за щеку, и ее ярко накрашенные ногти то ли нарочно, то ли случайно мазнули его по уголку губ.

Брутус испуганно оттащил ее руку.

Мать с сыном кое-как забрались в повозку.

Запомните, куда они направляются, — негромко приказал Хэлун кучеру.

Кучер молча кивнул и взмахнул кнутом. Повозка одиноко загрохотала по темной дороге.

Хэлун с яростью принялся тереть лицо с выражением крайнего брезгливости, словно надеясь смыть саму ауру, оставленную Гнеей.

Глубоко вздохнув, он резко развернулся и чуть не смахнул стакан с молоком.

Лукас?! — изумленно воскликнул он, подхватывая стакан.

Вы только что пили вино, и я подумал, что это вам пригодится. Но вот это ваше выражение лица… — Лукас нагло ухмыльнулся. Точь-в-точь как при извержении Везувия в Помпеях.

Проваливай! — приложившись к молоку, бросил Хэлун и зашагал прочь. Сделав пару шагов, он замер, бросил взгляд через плечо и приказал: Иди за мной во внутренний двор, покормим голубей.

Они вышли вдвоем во двор и устроились на ступеньках.

Лукас насыпал зерно на ладонь, и голуби тут же слетелись клевать корм.

Хэлун же, словно рыбак, раскидывающий сети, швырнул зерно прямо перед собой, и оно с шумом рассыпалось по земле, засыпав птиц.

Напуганные градом зерен голуби шарахнулись в стороны, оглашая воздух тревожным воркованием.

Лукас повернулся к Хэлуну и долго молчал, пристально глядя на него.

Они уже выросли, почему они не улетают? — неторопился произнести Хэлун.

Я привязал им маховые перья на крыльях веревкой, они не могут взлететь, — ответил Лукас. Прожив здесь столько времени, они привыкли считать это место домом и не сбегут, даже если развязать им крылья.

Хэлун высыпал оставшееся в ладони зерно и отряхнул руки. Оперевшись предплечьями на согнутые колени, он бессильно опустил кисти рук.

Лукас отчетливо слышал его размеренное дыхание и улавливал исходящий от одежды легкий шлейф виноградного аромата.

С вами сегодня что-то не так, — в упор глядя на него, произнес Лукас.

Хэлун неторопливо сделал глоток молока: Я в полном порядке.

Его голос прозвучал глухо, словно удар ржавого колокола, и он упорно избегал смотреть Лукасу в глаза.

Посмотрев на него с суровым выражением лица, Лукас перевел взгляд на стаю голубей.

Нет.

Спустя долгое время он нарушил молчание: Одного голубя не хватает.

Меньше стало — и ладно, — равнодушно бросил Хэлун. Может, порвал веревку да улетел.

Это странно, — потирая подбородок, заметил Лукас. Их связывали уже довольно давно, птицы привыкли, с чего бы им бежать…

Да какое у этих тварей человеческое понимание, — поднимаясь на ноги, бросил Хэлун. Они руководствуются лишь инстинктами да звериной натурой.

Даже животные привязываются к людям, если долго живут рядом.

Свысока глядя на него, Хэлун обронил: Думай что хочешь.

Сорвав с плеч тяжелый плащ, он небрежно скатал его в ком и швырнул сидевшему на земле Лукасу.

Выстилай и окури кореньями.

Плащ оказался слишком большим и накрыл Лукаса с головой. Сквозь плотную ткань он смутно видел фигуру Хэлуна.

Его хозяин потрепал себя по волосам и зашагал прочь с площадки, а шаги его звучали странно и сбивчиво.

И правда, что-то не так, — глядя ему вслед, пробормотал Лукас.

Прижав плащ к лицу, он вдохнул его аромат, провел пальцами по мягкой материи и принялся разглядывать узоры ткани.

Он вглядывался так пристально, что разглядел сетку швов и крошечные, едва заметные катышки на поверхности.

Он гладил ткань по направлению нитей, так нежно, будто касался руки возлюбленной.

Вдруг он заметил едва заметное масляное пятнышко — след от ужина Хэлуна. Обведя пятно пальцем по кругу, он мысленно представил бесчисленное множество сценок, где оно могло появиться.

Аккуратно сложа одежду и напевая веселую мелодику, он вышел в атриум и легко хлопнул по плечу рабыню-прачку.

Поппея, не научишь меня стирать? — он запнулся. И еще пользоваться благовониями.

Прачка опустила мокрые руки и странно посмотрела на него.

Наступила макушка лета, и последние крохи прохлады были пожраты удушливым зноем. Рабы достали заготовленный с зимы лед и искусно обмахивали его веерами, разгоняя прохладный воздух.

Римляне, казалось, полностью выдохлись под палящим солнцепеком и почти не показывались на улице. Весь город погрузился в истомную, знойную дремоту.

Желая поднять дух народа и увеличить налоговые поступления, император устроил в амфитеатре грандиозные бои гладиаторов, приказав явиться абсолютно всем бойцам. Он надеялся пробудить в людях жажду деятельности через кровавую резню.

И его расчет оправдался.

По правилам, Лукасу тоже предстояло выйти на арену.

Он стоял перед зеркалом, приводя в порядок снаряжение.

Черные кожаные доспехи плотно облегали мускулы, а серо-железные наголенники фиксировались у самых щиколоток. Не спеша завязывая правый налокотник, он зажал зубами ремешок, ловко орудуя обеими руками. Клинок был тщательно наточен, и лезвие собирало слепящие блики. Смертоносная экипировка на редкость органично сливалась с его собственным обликом.

Хозяин лично заглянул к нему, чтобы подбодрить перед выходом.

Последнее время Лукас носил обычную грубую тунику раба, и Хэлун уже успел отвыкнуть от вида столь опасного и свирепого Лукаса, чуть было не забыв о самой его сути — острой, как клинок.

Ого, гладиатор облачился в то, что ему положено носить, — произнес Хэлун, заходя в комнату и прислонившись плечом к косяку двери с скрещенными на груди руками.

Половину его лица скрывала тень галереи, а приоткрытые глаза слегка опустились, придавая виду небрежную насмешку.

Честно говоря, этот наряд не слишком-то удобен, — пробормотал Лукас, затягивая ремешки на запястье зубами.

Хэлун подошел ближе. Он видел, как черные ремни крест-накрест опутывают предплечья Лукаса, врезаясь в кожу и заставляя ее вздуваться бугорками. Напряженные синеватые вены рельефно выступали среди тугих мышц.

Протянув руку, он вытащил ремешок из зубов Лукаса и под его удивленным взглядом принялся сам затягивать завязки. Он делал это на редкость терпеливо, а его длинные пальцы двигались с изяществом фокусника.

Слушай… только не вздумай подохнуть, ладно?

Хэлун поднял на него взгляд, лукаво изогнув брови. Никакого волнения в нем не читалось.

В исходе этого поединка он был абсолютно уверен.

В свое время именно благодаря тому, как ярко Лукас проявил себя на этой арене, Хэлун выложил кругленькую сумму за этого дорогого гладиатора.

Они стояли очень близко друг к другу. Лукас видел себя, отражающегося в черных глазах хозяина, словно высеченного на обсидиане. Выступающие надбровные дуги отбрасывали тень на веки, создавая эффект подведенных глаз; ресницы очерчивали взгляд темной линией — красота, рожденная зрительным обманом. И даже когда он поднимал глаза, белков почти не было видно.

И именно этот контраст черно-белых глаз делал черты лица Хэлуна еще более прекрасными.

У каждого человека бывают особенные мгновения, когда он выглядит красивее, чем в обычные дни. И самое удивительное, что эта непривычная красота исходит от него же самого, заставляя окружающих замирать от восхищения и в то же время испытывать сладкое, родное чувство привязанности.

Лукас почувствовал, как у него пересохло в горле, а во рту запекло так, будто там бушевал огонь.

http://bllate.org/book/25437/3032888