— Синь Юй, какая встреча! Снова пересеклись. Оказывается, ты тоже обедаешь в столовой? Почему же я раньше тебя здесь не видела?
На самом деле у меня не было ни малейшего желания общаться с ней, но из вежливости я всё же бросила пару дежурных фраз:
— Столовая такая огромная, что встретить тебя здесь — настоящее событие. Злая ирония судьбы!
Последние два слова я выделила с особым нажимом. Я знала, что это не заставит её отстать, но было приятно хоть немного ей насолить. Увидев, что я по-прежнему не горю желанием с ней беседовать, она лишь равнодушно пожала плечами и переключила внимание на Тан Юй, сидевшую напротив меня.
— Ой, Синь Юй, это твоя новая подруга? Как её зовут? Почему не представишь нас друг другу?
Я только собралась ответить, как она сама, не дожидаясь, затараторила:
— О, меня зовут Тан Юй.
— Ого, Тан Юй, Синь Юй, вы так удачно сошлись. Знаешь, я тебе вот что скажу. Ты ведь не в курсе, а мы с Синь Юй вместе учились в начальной школе. Из-за одной её глупой ошибки в те времена никто не хотел с ней общаться. Но теперь всё хорошо, она наконец-то нашла себе друзей, я за неё ужасно рада!
— Ли Ай, ты, чёрт возьми, заткнёшься наконец?
— Ну чего ты грубишь? Разве я неправду сказала? Неужели ты до сих пор держишь на меня обиду из-за той детской истории?
— Если не прекратишь молоть чепуху, смотри, я сама вырву тебе язык!
Я понизила голос и холодно отчеканила эти слова. Обе они, очевидно, испугались, но стерва остаётся стервой. Эти угрозы не заставили её отступить, напротив, она воспользовалась моментом и принялась настраивать Тан Юй против меня:
— Тан Юй, не бойся, у нашей Синь Юй иногда бывает вспыльчивый характер. Но не волнуйся, общаться с ней вполне можно, хотя я советую держать дистанцию. Когда она выходит из себя — это очень страшно!
Слова её были обращены к Тан Юй, но на деле это был прямой вызов мне. Неужели в мире бывают такие бессовестные люди?
Когда я была уже на грани того, чтобы сорваться, Тан Юй внезапно перехватила моё запястье. Я с недоумением посмотрела на неё, но она лишь едва заметным жестом указала мне на что-то, а затем обратилась к Ли Ай:
— О, понятно. Спасибо за предупреждение, но думаю, я смогу стерпеть её характер. Синь Юй, ты поела? Пора идти.
Я собиралась выпалить в адрес Ли Ай ещё пару ласковых, но Тан Юй забрала мой поднос и буквально потащила меня прочь. Мне пришлось подчиниться.
— Зачем ты меня остановила? Я давно хотела проучить эту дрянь!
— Она же сама сказала, что у тебя взрывной характер и от тебя лучше держаться подальше. Вот я тебя и увела — подальше от неё!
Я решила, что она поверила словам Ли Ай, и не знаю, то ли от досады на собственную слабость, то ли от нахлынувшего гнева, я резко обернулась и рявкнула на неё:
— А чего тогда сама не держишься подальше? У меня и правда ужасный характер, смотри, как бы и тебе не досталось!
Она замерла от моих слов. Я и сама поняла, что сорвала злость на ней, но не зная, что сказать, просто развернулась и ушла. Обернувшись, я увидела, что она так и стоит в растерянности, о чём-то задумавшись.
Прошло несколько дней. Я не видела Ли Ай возле нашего класса. Моё место было у окна, и если бы она появилась, я бы точно заметила, но её не было.
В нашем учебном корпусе на каждом этаже было по два выхода, но путь в столовую лежал через наш коридор. Я не искала её — хотя понимала, что зря выместила гнев на Тан Юй, мне не хотелось признавать свою ошибку.
— Синь Юй, там тебя кто-то зовёт!
Голос одноклассника вернул меня к реальности. Я не стала выходить, а попросила его позвать того, кто меня ищет, к окну — мне было лень вставать.
Когда человек подошёл, я поняла, что это Тан Юй. Она прятала глаза, не решаясь посмотреть на меня, двигалась медленно, теребя пальцами край кофты.
Я села, поправила волосы и стала ждать, пока она подойдёт. Мы стояли у окна — она снаружи, я внутри. Обе молчали, не зная, с чего начать.
— Ты…
Мы произнесли это одновременно. Она осеклась, и мне стало неловко. Прокашлявшись, я всё же заговорила:
— Слушай… прости за тот день. Не стоило мне так срываться, я просто потеряла голову от злости. Мне хотелось накричать на кого угодно, даже если бы мимо пробегала собака, досталось бы и ей.
Её глаза округлились, она указала пальцем на себя. Я не совсем поняла её реакцию, но в её голосе звучала растерянность:
— Ты хочешь сказать, что я для тебя просто груша для битья или та самая собака?
— … — Похоже, чем больше я говорила, тем сильнее запутывалась. Мозг работал быстрее языка.
Заметив смущение на моём лице, она вдруг прыснула со смеху. Я поняла, что она меня поняла, и тоже неловко улыбнулась.
Мы по обоюдному молчаливому согласию больше не вспоминали тот день.
Я обрела друга, а она — телохранителя. По дороге в школу и обратно я шла за ней следом, неся её рюкзак. Она прыгала впереди, как ребёнок, и иногда мне казалось, что я нянчусь с маленькой девочкой.
Столовая.
— Слушай, а кем тебе приходится та Ли Ай? Кажется, ты её недолюбливаешь.
— Она просто сумасшедшая. Прилипла, как банный лист, никак не отцепится!
Я рассказала ей историю про начальную школу. Она слушала с возмущением, ворча на Ли Ай, как ребёнок, но вдруг замолчала и робко спросила:
— А в начальной школе у тебя правда совсем не было друзей? А в средней?
Я замерла с палочками в руках. Она решила, что спросила лишнее, и, не дожидаясь ответа, уткнулась в тарелку. Подумав, я всё же ответила:
— Можно сказать и так. В начальной школе друзей не было — даже если кто-то пытался, Ли Ай вечно шептала им всякие гадости, и они переставали со мной общаться. В средней школе было получше, были люди, с которыми можно поговорить, но глубокой привязанности не возникло. Да я и привыкла, мне кажется, что так, что эдак — одно и то же.
— Вот как… Жалко тебя. Но теперь всё иначе! У тебя есть я, я — твой первый настоящий друг!
Она так обрадовалась, что даже не заметила рисовое зёрнышко на уголке губ. Я протянула руку, чтобы стереть его. Она замерла, глядя на меня. Я посмотрела на зёрнышко у себя на пальце и усмехнулась:
— Ты не друг, ты ребёнок. Рядом с тобой я чувствую себя директором детского сада!
— Ещё чего! Сама ты ребёнок, мне пятнадцать, я уже взрослая!
Я уплетала еду и болтала всякую ерунду:
— Взрослая? Ты даже до плеча многим не достаёшь. В толпе головы не видать. И после этого говоришь, что не ребёнок? Кто ж поверит!
— Ты! Это уже перебор!
— Ладно, ладно, прости. Ешь давай, надо ещё в класс вернуться, поспать перед уроками! — поспешно добавила я. Она, видя моё искреннее извинение, надулась, но продолжила есть.
Дом.
Вечерние занятия прошли легко, и я сразу вернулась домой. Только вошла, вижу — брат развалился на диване с приставкой, орёт что-то вроде Вперёд, давай, атакуй! Меня это взбесило, я молча ушла в свою комнату. Только скинула рюкзак, как следом зашла мама. Она посмотрела на меня, протянула руку — я не поняла, чего она хочет, и в следующую секунду получила звонкую пощёчину. От неожиданности я опешила, а она заорала:
— Это ты взяла тысячу юаней, которые я в комнате оставила? Живо признавайся!
Я была в шоке, но гнев взял верх, и я начала спорить:
— Я не брала твоих денег! Сама не знаешь, куда положила, вот и нечего на меня валить! Я твоих денег в глаза не видела!
— Ещё смеешь оправдываться? Кто, кроме тебя, может взять мои деньги? Совсем совесть потеряла, воровкой растёшь! Отдавай, или пеняй на себя!
Я прикрыла лицо руками, слёзы сами собой покатились из глаз. Глядя на неё, я видела, что она не считает меня своей дочерью — я для неё чужая, лишний человек в этом доме.
— Я повторяю: я не брала твоих денег!
Она не стала больше слушать, схватила палку и начала бить. Потом перевернула всё в моей комнате вверх дном, но так и не нашла ту тысячу.
Я сидела, глядя на неё, и с трудом выговаривая слова:
— Нашла? Увидела, где они лежат? Раз уж не нашла, то нечего лазить в чужих комнатах. Уважение к частной жизни тебе знакомо?
В ответ — ещё одна пощёчина. Она ткнула меня пальцем в нос:
— Какая ещё частная жизнь? Ты — моя плоть и кровь, о какой приватности ты говоришь? Если бы не я, когда тебе в шесть лет делали операцию на сердце, ты бы до сих пор не дожила! А теперь она со мной о частной жизни рассуждает. Предупреждаю: если найду у тебя эти деньги, убью!
Она вышла, хлопнув дверью так, что стены задрожали. Я прижала ладони к пылающему лицу, на губе выступила кровь. Слёзы не прекращались. Оказывается, она помнила про мой порок сердца.
У меня с рождения был врождённый порок сердца. В шесть лет по государственной программе нас прооперировали бесплатно. На самом деле, мы могли бы оплатить операцию и сами, но мама всегда любила халяву.
Хотя врачи предупреждали, что мне нельзя нервничать и испытывать сильные эмоции, она будто не слышала — била меня постоянно.
Успокоившись, я прибралась в комнате, приложила холод к лицу и уснула.
На следующее утро я, как обычно, ждала Тан Юй. Увидев меня издалека, она подбежала, но, заметив ссадины на моём лице, из радостной тут же стала встревоженной:
— Что случилось? Снова мама тебя ударила?
Я вкратце рассказала, что произошло. Она знала, какая обстановка у меня дома. Но я не стала вдаваться в подробности, просто улыбнулась ей. Она, видя, что я ухожу от ответа, заволновалась ещё сильнее:
— Чего ты улыбаешься? Говори! Как она тебя ударила? Так сильно… это же твоя мать!
— Пустяки, просто кожа немного содрана. Ничего страшного. Я крепкая, справлюсь!
Я погладила её по волосам, пытаясь успокоить. Она видела, что я не хочу говорить правду, и рассердилась, но расспрашивать больше не стала.
Мы шли в школу в тишине. Вдруг она остановилась и, посмотрев на моё лицо, тихо спросила:
— Тебе больно?
— Что? Ты про губу? Какая там боль, это сущий пустяк!
— Я не об этом… Я спрашиваю, больно ли тебе внутри?
Я замерла, глядя на неё.
Не знаю, было ли мне больно. Казалось, я просто привыкла к такой жизни. Она, видя, что я молчу, обняла меня и, уткнувшись лицом мне в плечо, прошептала:
— Мне так больно на это смотреть. Я знаю, что тебя обижают, но ничего не могу поделать. Ты права, я просто ребёнок, который думает только о своём счастье, не замечая чужих страданий. Я смотрю на тебя и мне так тяжело, я ничем не могу помочь, я такая бесполезная!
Она заплакала. За всё то время, что мы были знакомы, она плакала при мне впервые — и из-за меня. Я смотрела на неё, прижавшуюся к моему сердцу, и не знала, как утешить.
Через несколько минут она подняла заплаканные глаза, и во мне всколыхнулось какое-то странное чувство.
Я вытерла её слёзы и достала из кармана две конфеты.
Глядя на них, она сжала мои плечи, но случайно надавила на больное место, и я невольно вскрикнула. Услышав мой вскрик, она тут же отпрянула, в её глазах был один только страх:
— Там тоже больно? Я нечаянно сделала тебе больно? Сильно? Это опасно? Почему ты молчишь?!
Видя, как она разволновалась, я мягко проговорила:
— Всё хорошо, просто небольшой синяк, вот ты и надавила. Не плачь, ешь конфету, настроение сразу поднимется! И вообще, кажется, мы опаздываем!
Она взяла конфету, вытерла слёзы, снова взяла меня за руку, стараясь теперь быть очень осторожной. Сжимая конфету в руке, она тихо спросила:
— А почему у тебя всегда с собой конфеты? Ты их так любишь?
Я посмотрела, как она перебирает их в пальцах, улыбнулась и громко ответила:
— Да, я обожаю сладкое!
С тех пор она боялась крепко обнимать меня, чтобы не задеть раны, а я притворялась, что всё в порядке, хотя боль всё ещё была. Но я молчала — не хотелось снова видеть её слёзы.
Однако через несколько дней случилось то, что положило конец нашей дружбе.
Кто-то — до сих пор не знаю, какой негодяй — приклеил на дверь нашего класса листок с нашей фотографией, где мы обнимались на дороге, и подписью:
Синь Юй из 1-го «Б» и Тан Юй из 1-го «Д» — лесбиянки!
Листок сорвали, и теперь все только и делали, что тыкали в меня пальцем, обсуждая что-то мерзкое. Я встала и пошла искать Тан Юй. Ученики в нашем классе шарахались от меня, как от чумы.
В её классе сцена повторилась. Она сидела за своей партой, низко опустив голову. Все взгляды устремились на меня. Я проигнорировала их, подошла к ней и молча потащила за собой.
В укромном уголке я хотела сказать много слов, но они застряли в горле.
— Не обращай внимания на сплетни. Эти люди только и ждут повода, чтобы выдумать что-то грязное. Забей на них, делай своё дело.
Она молчала. Я отчаянно хотела, чтобы она что-то ответила, но боялась услышать то, что не хочу знать. Её глаза и нос покраснели — похоже, она плакала. Она закусила губу, и лишь спустя долгое время прошептала:
— Я не стала верить в их россказни. Я знаю, кто они такие.
— Ну и славно. Просто пустоголовые сплетники.
— А ты? Что ты об этом думаешь?
— О чём?
— Листок… это правда? То, что там написано… ты правда так думаешь?
Я опешила. Я не знала, что ответить. Она, видя, что я молчу, продолжила:
— На самом деле, когда я это прочитала, я не удивилась. Не знаю почему, но мне показалось, что это… нормально. Я не понимала, почему они так реагируют. Я боялась искать тебя, думала, ты рассердишься…
Я была потрясена. В этот момент тяжёлый камень, лежавший у меня на душе, с грохотом рухнул, открыв путь к чему-то новому.
Я смотрела на неё. Она не поднимала глаз, но её пальцы судорожно сжимали мой пиджак, ожидая ответа. Моё сердце колотилось, словно пытаясь вырваться наружу. Я осторожно спросила:
— Ты хочешь сказать, что не испытываешь отвращения к тому, что там написано?
— Да, — тихо отозвалась она.
Это придало мне уверенности:
— Тогда что, если я скажу, что там написана правда? И что я действительно чувствую к тебе именно это? Что ты об этом думаешь?
Она подняла на меня глаза. Она ничего не сказала, но в них я прочла ответ. В них была только я…
Я была так счастлива, что из глаз потекли слёзы. Я обняла её, и она крепко ответила на мои объятия. Мы долго стояли так, но вдруг она слегка отстранилась и с беспокойством спросила:
— А если учителя узнают?
— Не бойся, я всё улажу! Просто учись, как обычно, не обращай на них внимания. Скоро урок, иди.
Она смотрела на меня с обожанием. Я похлопала её по плечу, подталкивая к классу. Но она вдруг привстала на цыпочки, коснулась моих губ лёгким поцелуем и убежала. Я коснулась пальцами губ, глядя ей вслед, а потом направилась в учительскую.
Тан Юй, прости! Мы поняли друг друга без слов, но ты такая примерная, я не могу разрушить твоё будущее. У тебя впереди целая жизнь.
Если бы не этот случай, я, возможно, дождалась бы, пока ты поступишь в университет, и тогда у нас был бы шанс на лучший финал. Но если ты узнаешь об этом сейчас, ничего хорошего из этого не выйдет. Прости.
Раз кому-то нужно быть злодеем — пусть им буду я…
***
Книга закрылась. Девушка положила её на стол и потянулась за чашкой чая, но обнаружила, что он остыл. Она повернулась к Мо Сюань:
— Чай остыл, хозяйка, можно попросить свежий?
Мо Сюань улыбнулась, забрала чашку и налила новый чай.
— Как тебе эта книга? Понравилась?
— Удивительно, имена персонажей так похожи на мои. История очень трогательная. Ой, время-то сколько! Мне пора, а то в школу не пустят. Спасибо, что разрешили почитать бесплатно, до свидания!
Девушка встала и ушла. Книга на столе вдруг рассыпалась сверкающими искрами, приняв облик Синь Юй, которая смотрела ей вслед с печальной улыбкой. Девушка у двери обернулась и беззвучно прошептала «спасибо».
На её лице не дрогнул ни один мускул, но когда она вышла, по её щекам текли слёзы.
— Она поняла? — спросил Чэнь Чжао у Мо Сюань.
Мо Сюань, обмахиваясь веером, смотрела вслед девушке и тихо усмехнулась:
— Поняла. Но не хочет в это верить. Может, даже считает выдумкой. Мы ничего не сказали, да и с её характером она бы не поверила, даже если бы мы признались.
— А как она погибла? Мне показалось, что ничего такого страшного не произошло, как она могла так внезапно уйти?
— Говорят, она сама пошла к учителю признаться, что это она первая начала, а та девушка ни при чём. Учитель позвонил родителям, мать приехала, устроила ей скандал, запретила выходить из дома и хотела забрать документы из школы. Девушка так перенервничала, что случился сердечный приступ. Врачи не смогли спасти.
Чэнь Чжао опустил голову. Мо Сюань продолжала:
— Кроме того, ты думаешь, это мелочи. Но людская молва страшна! Они сами надели на себя эти очки с тёмными стёклами, а снять их теперь не так-то просто.
— Кто же всё-таки наклеил ту записку? Косвенный убийца! — воскликнул Чэнь Чжао.
— Ли Ай. Она тоже любила Синь Юй, но боялась признаться. А когда увидела их вместе, решилась на такую подлость.
— Боже, из-за неё погибла девушка. Неужели нельзя было просто поговорить? Так низко…
— Такова судьба, её не изменить.
Чэнь Чжао робко спросил:
— А ты сама любила кого-то своего пола? Тебе не страшно?
Мо Сюань на мгновение замерла, а затем, обмахиваясь веером и глядя на Чэнь Чжао, ответила ровным тоном:
— Чего бояться? Чувства — это твоё собственное дело. Боишься — не чувствуй! Вы, люди, вечно чего-то опасаетесь, оглядываетесь назад и в итоге остаётесь ни с чем.
Чэнь Чжао фыркнул:
— Словно ты сама не человек! Не отрицай! Ты ведь до сих пор любишь того, прежнего Чэнь Чжао, правда? Не думай, что я не догадываюсь. Кто станет ждать столько лет из-за одной просьбы, если в сердце нет настоящей любви?
— Цыц, иди отсюда! — Мо Сюань закатила глаза и отвернулась.
*«Камыши густы и пышны, белая роса стала инеем. Тот, кого я люблю, где-то у берега реки…»* Этот «любимый» может быть и другом, и родственником, и возлюбленным… Быть может, Синь Юй так и не произнесла бы тех слов в эти три года старшей школы, но её поступки уже доказали всё сами.
Она нашла в себе смелость в самом конце — то, на что многие из нас не способны. Поэтому не бойтесь. Шагайте уверенно навстречу солнцу.
— Мо Сюань
http://bllate.org/book/25525/3045154
Готово:
