Он терпел, терпел, но в конце концов не выдержал и украдкой шмыгнул носом.
Какой же аромат!
Стоило ему мысленно начать борьбу с самим собой, как в дверь тихо постучали, и послышался голос Бай ЧАОцзинь, полный улыбчивого лукавства:
— Супруг мой, ужин готов, всё твоё любимое. Неужели не будешь? Тогда, пожалуй, я съем всё одна?
Сунь Укун сглотнул слюну, силой подавил аппетит и напустил на себя суровый вид:
— Не буду! Забирай!
За дверью на миг воцарилась тишина, после чего раздался лёгкий стук — судя по всему, посуду аккуратно опустили на пол, — а следом послышалось разочарованное бормотание Бай ЧАОцзинь:
— Ну ладно, тогда я оставлю это у порога. Проголодаешься — ешь в любое время, а если остынет, попрошу малых демонов подогреть. Я пошла.
Шаги снова удалились.
Сунь Укун выждал еще добрую половину дня и, убедившись, что снаружи никого нет, бесшумно подкрался к двери и приоткрыл её на щелочку.
У порога и впрямь стоял лакированный ларец с едой. Крышка была приоткрыта, и восхитительный запах доносился как раз оттуда.
Поколебавшись немного, он всё же протянул руку и втащил ларец внутрь.
Заглянув под крышку, он увидел настоящее изобилие: блюда поражали воображение и внешним видом, и ароматом, к тому же от них еще поднимался парок — очевидно, еду только что приготовили. Рядом даже примостился изящный кувшин с отборным бессмертным вином, один запах которого говорил о его необыкновенном происхождении.
Сунь Укун долго пялился на кулинарные изыски, а затем тщательно всё проверил, убедившись, что еда не отравлена и в нее не подсыпали никаких снадобий.
— Хм, грех отказываться от бесплатного! Только наевшись досыта, обретешь силы, чтобы бороться с ней! — нашел он для себя идеальное оправдание, уселся по-турецки, ухватил жареное куриное бедро и впился в него зубами.
Вкус оказался донельзя потрясающим!
В соседних покоях Бай ЧАОцзинь опиралась на кушетку, вертя в руках зеркальце с узором из ромбов и наблюдая в отражении за неким демоном.
— Какая же ты двуличная обезьяна, — тихонько рассмеялась она, проводя пальцем по профилю демона в зеркале.
— Не спеши, Сунь Укун. Впереди еще много времени. Твое сердце и твое тело рано или поздно станут моими.
Дни шли за днями, но Сунь Укун твердо придерживался своего принципа трех нет.
Никаких ответов, не трогай меня, никакого сотрудничества.
Каждый день он либо предавался медитации в своей комнате, либо бесцельно слонялся по пещере, закинув на плечо Цзиньгубан — якобы для того, чтобы изучить местность, а на деле успев заприметить почти все скрытые механизмы и массивы. Более того, он даже прихватил парочку незаметных вещиц, явно служивших узловыми точками защитных формаций.
Бай ЧАОцзинь, казалось, ничуть не возражала против этого — или, вернее сказать, получала от этого немалое удовольствие.
Она по-прежнему ежедневно изобретала новые способы побаловать его угощениями, напитками и всякими диковинными безделушками.
Она не настаивала на том, чтобы Сунь Укун принимал дары, а просто оставляла их у его порога, неизменно прикладывая записку, выведенную изящным почерком:
— Супруг мой, эта жемчужина превосходно освещает комнату по ночам — чтобы ты не споткнулся, вставая в темноте.
— Проходила сегодня мимо и заметила камень цветом точь-в-точь как твои глаза, вот и подобрала по пути.
— Вода в этом роднике на редкость чистая и сладкая, должно быть, твоему черному железному пруту придется по вкусу, если его замочить.
Сначала Сунь Укун даже не смотрел на эти записки, но со временем его стало до крайности раздражать всё это пестрое великолепие и приторные послания.
Наконец, в один прекрасный день он подцепил концом Цзиньгубана записку со словами: Супруг мой, сегодня ты выглядел неважно, неужто не выспался ночью? — и разъяренно отправился на поиски хозяйки, которая как раз кормила рыбок у беседки над водой.
— Ты можешь перестать писать эту чушь?! — он швырнул записку на белокаменные перила. — И еще: не смей называть меня мужем!
Бай ЧАОцзинь неторопливо досыпала последние крошки рыбного корма, стряхнула руки, повернулась, оперлась спиной о перила и лучезарно улыбнулась:
— Что такое, неужели проявлять к тебе заботу — это преступление? У тебя действительно был бледный вид. Разве тебе не мешает свет, проникающий сквозь марлевые занавеси из кожи акулы? Может, велеть заменить их на черную узорчатую парчу?
Сунь Укун понял, что с ней совершенно невозможно о чем-то договориться. Стоило ему попытаться заговорить строгим, свирепым или даже угрожающим тоном, как она неизменно парировала любые выпады с легкостью, используя еще более липкие и бесячие методы.
— Ладно, пиши что хочешь и называй как хочешь! — бросил он наотмашь и зашагал прочь. — Все равно старина Сун делает вид, что ничего не слышит!
Бай ЧАОцзинь глядела ему вслед, сотрясаясь от тихого смеха. Замечательно, сегодня он сказал на три слова больше.
Напевая себе под нос и пребывая в прекрасном расположении духа, она взяла со столика другой чистый лист золотистой бумаги, обернула кисть тушью и, немного подумав, вывела:
— Супруг сегодня сам соизволил заговорить со мной. Хоть тон его и был далек от любезности, прогресс налицо, и сердце мое преисполнено радости. В награду за старания подношу кувшин отменного вина.
Закончив, она подула на высохшие чернила, аккуратно сломила лист и обратилась к стоявшей неподалеку служанке-демонице:
— Отнеси это в покои старейшины Суня, вместе с ужином.
Служанка взяла под козырек и удалилась.
Бай ЧАОцзинь сладко потянулась и перевела взгляд вглубь пещеры.
Эта обезьянка оказалась терпеливее, чем она предполагала, и выдержки ему не занимать. Впрочем, то, на что положила глаз Бай ЧАОцзинь, еще никому не удавалось упустить из рук. С силой она уже экспериментировала, в ловушках из массивов его держала, теперь же настала пора испробовать мягкий подход.
Слишком жесткие меры могли вызвать отпор, а вот мягкие… посмотрим, сколько он продержится.
В тот день после полудня Сунь Укун, по обыкновению, совершал обход владений. Проходя мимо уединенной галереи, он внезапно услышал доносившиеся из-за искусственных скал приглушенные всхлипывания и голоса нескольких демонов, обсуждавших что-то вполголоса.
— В последние дни у Владычицы настроение совсем испортилось…
— Тс-с, тише! Разве не из-за этого старейшины Суня? Владычица к нему со всей душой, во всем потакает, а он хоть раз одарил ее добрым взглядом?
— Точно! Вечно ходит с кислым лицом, будто она задолжала ему целое состояние! По мне так, с чего Владычице терпеть такое отношение? В нашей пещере полным-полно славных парней, и каждый готов преданно служить ей, восхищаясь ею до безумия!
— Чего ты понимаешь! Владычица по-настоящему влюбилась! Разве не заметил, что она последние дни сама не своя, даже свое любимое персиковое вино почти не пьет? Вчера я носил ей угощение и, кажется, видел, что у нее глаза были красные…
— А? Владычица плакала?! Будь проклят этот Сунь Укун!
— Эх, дела сердечные ранят больнее всего…
Шаги Сунь Укуна замерли, брови сошлись на переносице. Плакала? Эта демоница плакала? Да быть не может! Наверняка притворяется! Очередной дешевый трюк!
Он хотел было выйти из-за укрытия и разоблачить эту жалкую постановку, но какая-то неведомая сила заставила его изменить направление. Бесшумно обойдя декоративные скалы, он заглянул в узкую щель между камнями.
Бай ЧАОцзинь сидела в одиночестве на каменном табурете у лотосового пруда. Спиной к нему, она слегка покачивала плечами и, зажав в пальцах платок, низко опустила голову, утирая слёзы.
Со спины она и впрямь казалась хрупкой и одинокой.
Несколько служек топтались неподалеку, с тревогой заглядывая ей в лицо, но подойти не смели.
Поглядев на это пару секунд, Сунь Укун мысленно фыркнул: Ишь как искусно разыгрывает спектакль. Посмотрим, надолго ли ее хватит.
Прислонившись спиной к камню и пристроив рядом Цзиньгубан, он терпеливо стал ждать.
Время шло, фигурка у пруда оставалась неподвижной, и лишь долетавшие с ветерком редкие подавленные всхлипывания — тихие и жалобные — царапали сердце, вызывая глухое раздражение.
Сунь Укун злился всё больше. У этой демоницы вообще есть предел? И перед кем она тут распинается? Раздраженно взъерошив золотистую шерсть на затылке, он не выдержал.
Наконец, выскочив из-за фальшивых скал, он большими шагами направился к ней и с глухим стуком опустил Цзиньгубан на землю.
— Эй!
Бай ЧАОцзинь испуганно вздрогнула, плечи ее затряслись, она поспешно стерла платком следы влаги с лица и обернулась.
Ее глаза и впрямь покраснели, ресницы были мокрыми, а кончик носа порозовел. Прежде яркое и дерзкое лицо теперь покрывали невысохшие слезы, придавая ей такой трогательный и беззащитный вид, что она напоминала побитую дождем бегонию.
— С-старейшина Сунь? — голос ее слегка охрип, выдав заложенность в носу, а взгляд метнулся в сторону, словно она стыдилась своего вида. — Почему ты здесь?
Заготовленные едкие насмешки застряли у Сунь Укуна в горле — стоило ему взглянуть на ее редкую беззащитность.
Отвернувшись, он буркнул сердито:
— Чего ты тут сырость разводишь? Тошно смотреть! Уши вянут от твоего рева!
Бай ЧАОцзинь опустила голову, теребя в руках платок, и тихонько пролепетала:
— Прости… я не специально. Я уже ухожу. — С этими словами она попыталась подняться.
— Стоять! — оборвал ее Сунь Укун, не смягчая тон. — Кто тебя обидел?
Стоило вопросу сорваться с языка, как он тут же пожалел о нем: кроме него самого, кто в этой пещере посмел бы портить ей настроение? Разве это не глупый вопрос?
Бай ЧАОцзинь мельком бросила на него быстрый взгляд из-под ресниц, снова потупилась и ответила еще тише:
— Меня никто не обижал. Я сама… просто тоскливо на душе.
— С чего бы это тебе тосковать? — язык Сунь Укуна работал быстрее разума.
Бай ЧАОцзинь помолчала немного, прежде чем тихо произнести:
— Просто кажется, что всё бессмысленно. Раньше мне казалось: стоит обустроить Бездонную Пещеру, поднять уровень культивации, обрести свободу — и жизнь удалась. Но теперь…
Она запнулась, и в ее голосе проскользнуло замешательство:
— Теперь выходит так, что получила всё, к чему стремилась раньше, а радости нет. Словно внутри образовалась пустота.
Слушая ее, Сунь Укун почувствовал, как в груди снова вспыхивает смутное раздражение. Что это еще за намеки? К чему клонит? Будто это из-за него у нее на душе пусто! Он еще не успел предъявить ей счет за насильственное заточение!
— Сентиментальная девчонка! — заключил он. — Вечно ваши бабские капризы!
Бай ЧАОцзинь опешила от такого заявления, вскинула голову и уставилась на него заплаканными глазами:
— Ты! Как ты можешь такое говорить?!
— Разве старина Сун не прав?
Скрестив руки на груди, Сунь Укун смотрел на нее свысока:
— Чего хочешь — бери силой, добивайся! А если не получается отнять — сразу в слезы? И это все твои таланты?
— Я вовсе не ревела! — попыталась возразить Бай ЧАОцзинь, хотя в голосе уже не было прежней уверенности.
— Не ревела? — ухмыльнулся Сунь Укун.
Он протянул руку и быстрым движением коснулся ее уголка глаза, после чего поднес палец к самому ее лицу:
— А это что? Роса, что ли?
Кончик пальца был теплым и влажным.
Лицо Бай ЧАОцзинь мгновенно вспыхнуло — то ли от злости, то ли от стыда. Она яростно смахнула его руку:
— Не твое дело!
— Сдалось мне твое дело! — Сунь Укун отдернул руку и брезгливо потер палец о камзол, словно запачкался в чем-то мерзком. — Хочешь плакать — убирайся туда, где не маячишь перед глазами!
С этими словами он резко развернулся, собираясь уйти.
— Сунь Укун! — окликнула она его в спину.
Шаги Сунь Укуна споткнулись, но оборачиваться он не стал.
— Скажи… — в голосе Бай ЧАОцзинь послышалось колебание и затаенная надежда, — ты ведь… хоть капельку, хоть самую малость… переживаешь за меня?
Его спина на миг напряглась.
Переживает? Скорее, он переживал о том, какую еще пакость удумала эта демоница, чтобы его провести!
— Мечтай! — бросил он через плечо и зашагал большими шагами, не оборачиваясь. Только вот шаги его стали явно быстрее прежнего, смахивая на позорное бегство.
Наблюдая за тем, как его силуэт стремительно исчезает за поворотом галереи, Бай ЧАОцзинь подняла руку и коснулась уголка глаза, которого только что касался его палец.
Следы слез и видимость хрупкости мгновенно испарились с ее лица, сменившись лукавой улыбкой — от недавней тоски не осталось и следа.
— Тц, а реакция-то бурная, — пробормотала она себе под нос. Настроение ее резко улучшилось, и даже окружающие скалы с прудом показались необычайно милыми.
Взяв со столика кувшин с персиковым вином, из которого она сделала лишь один глоток, чтобы настроиться на нужный лад, девушка приложилась к горлышку. Крепкая, терпкая жидкость обожгла горло приятным теплом.
— Силой не удержишь, значит, мягкостью… похоже, почти дозрел? — постукивая пальцами по глиняному сосуду, она сощурила глаза, в которых сиял непоколебимый блеск победительницы. — Великий Мудрец, Равный Небесам, поглядим, долго ли ты еще сможешь строить из себя неприступного.
В последующие дни Бай ЧАОцзинь словно подменили.
Она больше не пыталась ежедневно вертеться вокруг Сунь Укуна и перестала слать свои приторные записки.
Казалось, она вернулась к обязанностям хозяйки пещеры: целыми днями разбирала дела или медитировала в затворе. Изредка появляясь на глаза, она лишь равнодушно кивала Сунь Укуну при встрече и проходила мимо, не удостаивая его даже лишним взглядом.
Поначалу Сунь Укун радовался тишине и покою.
Но вскоре он почувствовал, что что-то не так.
Слишком тихо. Настолько тихо, что к этому трудно было привыкнуть.
Раньше стоило открыть дверь, как на пороге обязательно находилась какая-нибудь бестолковая вещица: раздражающая, но живая, пахнущая демонической ци. Теперь же порог был пуст — даже опавших листьев не наблюдалось.
Раньше, бродя по пещере, он то и дело натыкался на нее, после чего неизменно закипал от ее язвительных словечек. Теперь же ее тень было днем с огнем не сыскать.
Раньше во время трапезы удавалось уловить аппетитный запах из соседних покоев.
Теперь же… оставшись наедине с изысканной, но словно утратившей всякий вкус едой из собственного ларца, он ловил себя на том, что…
А однажды, выходя наружу, он издали заметил, как она беседует в беседке с каким-то благовидным демоном с довольно высоким уровнем культивации. Они оживленно о чем-то болтали, и тот демон смотрел на нее с таким обожанием, что оно буквально лилось через край.
Сунь Укун тут же остановился, чувствуя, как в груди снова поднимается волна жгучей ярости.
Эта демоница! Еще пару дней назад рыдала перед ним о какой-то пустоте в душе, а теперь вовсю щебечет с другими демонами? Ну конечно, всё это была ложь! Легкомысленная вертихвостка!
Скумбрией налившись злостью, он развернулся и ушел. Весь оставшийся день всё валилось у него из рук, а Цзиньгубан в его лапах свистел с такой яростью, что в дальнем саду он разнес в щебень огромный тренировочный валун.
Этой ночью Сунь Укун ворочался на нефритовой кровати, не в силах сомкнуть глаз.
В пещере стояла такая звенящая тишина, что он слышал ток собственной крови и едва уловимый аромат, доносившийся из соседних покоев.
То был не прежний приторно-сладкий запах, а нечто более холодное и свежее — словно хвоя после снегопада.
Раздраженно сев на постели, он запустил пальцы в волосы.
Так дальше продолжаться не может. Нужно выяснить, какую игру затеяла эта демоница! Не собирается же он вечно сидеть здесь взаперти и вести с ней эту бесконечную войну нервов!
Он решил действовать первым.
На следующий день, рассчитав время, когда Бай ЧАОцзинь обычно разбирала бумаги в кабинете, он закинул на плечо Цзиньгубан и уверенной поступью направился туда.
Дверь в кабинет не была заперта. Подойдя ближе, он увидел, что Бай ЧАОцзинь склонилась над широким письменным столом и что-то сосредоточенно пишет.
Сегодня на ней было широкое лунно-белое платье с длинными рукавами, а черные волосы стягивала простая нефритовая шпилька. В сиянии жемчужин ее профиль казался спокойным и утонченным — совсем не похожим на привычный яркий и дерзкий образ.
Сунь Укун помедлил на пороге, после чего вошел внутрь, волоча за собой Цзиньгубан, издававший глухой скрежет по полу.
Услышав звук, Бай ЧАОцзинь подняла голову. В ее глазах промелькнуло удивление, но она тут же отложила кисть, встала и одарила его вежливой, но отчужденной улыбкой:
— Старейшина Сунь? У вас какое-то дело?
Это официальное обращение полоснуло Сунь Укуна по сердцу.
Раньше она звала его не иначе как супругом или сердечным братцем, а теперь вдруг стала такой вежливой!
— Разве я не могу прийти просто так? — с вызовом бросил он, усаживаясь на первое попавшееся кресло из красного дерева. — В твоей пещере смертельно скучно, вот старина Сун и прогуливается.
Бай ЧАОцзинь не рассердилась. Сев обратно за стол и вновь взяв кисть, она ровным голосом произнесла:
— Старейшина волен делать что пожелает. Только у меня еще много несведенных счетов, боюсь, составить вам компанию не смогу.
С этими словами она действительно опустила голову и продолжила выводить иероглифы, обращаясь с ним как с пустого места.
Сунь Укун: «………………»
Оставшись в стороне, он не знал, куда деть руки — сидеть неудобно, стоять глупо, а уйти означало признать свое поражение.
Глядя на опущенные ресницы Бай ЧАОцзинь, на ее неподдельную сосредоточенность, он поневоле подумал, что она и впрямь видит в нем лишь случайного посетителя.
Странное раздражение и тяжелое чувство утраты незаметно подкрались к его сердцу.
Постойте-ка, с чего бы ему чувствовать утрату? Разве не этого покоя он добивался?
Тогда почему на душе так погано?
Долго разглядывая Бай ЧАОцзинь, он вдруг не выдержал:
— Эй.
Кончик кисти Бай ЧАОцзинь замер, но голову она не подняла:
— У старейшины Суня еще есть указания?
— Ты… — Сунь Укун неожиданно запнулся, пытаясь подобрать слова, но в итоге выдавил: — Почему ты плакала в тот раз?
Бай ЧАОцзинь наконец подняла глаза и посмотрела на него совершенно спокойным, безмятежным взглядом:
— В какой раз? Не припомню.
— У лотосового пруда! — разозлился Сунь Укун. — Хватит прикидываться дурочкой!
Посмотрев на него пару секунд, Бай ЧАОцзинь легко улыбнулась — улыбка была блеклой, не затрагивающей глаз:
— Ах, вспомнила. Пустяки, нахлынула осенняя хандра, смею надеяться, старейшина не станет над этим смеяться.
Опять эта отчужденно-вежливая манера!
Сунь Укун почувствовал, что внутренний огонь разгорается с новой силой. Резко вскочив на ноги, он в пару шагов преодолел расстояние до стола, уперся в него обеими руками и подался вперед, впившись в нее своими золотистыми глазами:
— Бай ЧАОцзинь, хватит со мной в эти игры играть! Чего ты добиваешься?! Пару дней назад ты… вела себя иначе, а теперь строишь из себя ледышку! Решила поиздеваться над старейшиной Сунем?!
Он находился так близко, что от него исходил жар и едва сдерживаемая ярость.
Однако Бай ЧАОцзинь ничуть не испугалась. Встретив его взгляд, она слегка склонила голову набок, и уголки ее губ изогнулись в улыбке:
— Как странно слышать такое от старейшины Суня, я совсем не понимаю. В прошлые дни это я была бестактна и нарушала ваш покой. Теперь же я всё обдумала: насильно мил не будешь, и раз старейшина не расположен ко мне, я больше не стану докучать вам своим присутствием. Разве так не лучше?
— Ты… — Сунь Укун лишился дар речи, застигнутый врасплох ее рассудительностью.
И правда, разве не этого он хотел? Разве это не то, к чему он стремился?
Тогда почему на сердце так скребут кошки? Словно что-то неуловимо изменилось еще до того, как он успел это осознать.
Глядя на ее лицо в опасной близости, на двигающиеся в разговоре мягкие губы, произносившие столь отрезвляющие слова, он внезапно ощутил странный порыв: закрыть ей рот, сорвать эту проклятую маску невозмутимости!
Стоило этой мысли промелькнуть в голове, как она вспыхнула подобно степному пожару, вмиг уничтожив остатки его здравого смысла.
— Насильно мил не будешь? — повторил он хриплым, полным опасности голосом. — А что, если… старейшина Сун сейчас захочет принудить?
В глазах Бай ЧАОцзинь мелькнула и тут же погасла ослепительная искра.
На лице же ее по-прежнему царило спокойствие, смешанное с легким недоумением:
— Что старейшина имеет в виду?
— Имею в виду? — Сунь Укун криво усмехнулся, продемонстрировав дикую, хищную улыбку, и внезапно протянул руку, намертво вцепившись в запястье Бай ЧАОцзинь, резко выдергивая ее из-за стола!
— Ах! — ахнула девушка, не успев среагировать, и рухнула прямо в его объятия.
Знакомый холодный аромат мгновенно окутал его, мягкое тело прижалось вплотную, сквозь тонкие ткани одежды ощущался взаимный жар и участившееся сердцебиение.
Сунь Укун опустил взгляд на расширившиеся от неожиданности прекрасные глаза женщины. Больше в них не было ни безмятежности, ни отчуждения — лишь отражение его собственного силуэта, замешанное на неподдельном удивлении и… непонятном ему предвкушении?
Внутреннее буйство и жажда покорения достигли пика.
— Бай ЧАОцзинь, — глядя ей прямо в глаза, чеканя каждое слово, полное вызова и неожиданного для него самого чувства собственности, проговорил он: — Разве ты не хотела сделать старейшину Суня своим горным мужем?
http://bllate.org/book/25534/3046104
Готово:
