Я изначально думал, что перед лицом смерти не заплачу.
— Уважаемый господин Шэнь, — он повернул моё лицо к себе, слизал мои слёзы и назвал меня тем самым напыщенным тоном, что звучал на свадьбе, однако в уголках его губ таилась ядовитая усмешка. — Знает ли ваша жена, что первую брачную ночь вы провели под другим мужчиной?
Воздух был напоен густым, тошнотворным запахом.
Красный деревянный шкаф вдали казался искорёженным свадебным приглашением. За окном лил проливной дождь, потоки воды смывали всю грязь с земли, барабаня по мостовой, и в их мерном стуке, разбивающемся о камни, мне слышался тот самый ящик с запонками, которым уже не суждено найти своего адресата.
Серые тучи заслонили полную луну, и мучения, причиненные Цзи Цуньши, довели моё и без того разрушенное тело до грани полного коллапса. Я чувствовал, как падаю вниз, а сознание тает, словно дымка в облаках.
Я умираю… Умираю внезапно, бессмысленно и нелепо, но в то же время мне вдруг показалось, что я и должен умереть от рук Цзи Цуньши — от рук единственного человека, перед которым я был… виноват.
Стать третьим лишним
— Если бы всё закончилось здесь, было бы прекрасно.
Но нет. То, что я должен сделать, еще не завершено.
Цзи Цуньши внезапно нахмурился, резким движением отстранился и встал у края кровати, прижимая пальцы к переносице. Его тело покачивалось, теряя равновесие.
Я прекрасно понимал, что он чувствует в этот момент: казалось, голова раскалывается пополам, каждый вдох будто раздирал лёгкие, а каналы, по которым текла кровь, словно выжигало раскалённым железом. Эта боль была мне слишком знакома, ведь она не составляла и десятой доли того, что я переносил ежедневно.
Если обратная реакция Алого доходила до финальной стадии, она превращалась в смертельный нервный яд, растекающийся по всему телу. К несчастью, через мою кровь и телесные жидкости Цзи Цуньши тоже временно заразился этим ядом.
В тот самый миг, когда он потерял ориентацию из-за невыносимой боли, я с бесстрастным лицом поднял с пола пистолет, и холодный металл уткнулся ему в висок. Внутри меня всё ещё жило оставленное им чувство унижения, которое, подобно вгрызающемуся в кости червю, терзало мой разум.
В этот момент Цзи Цуньши зажал голову руками, и его тело покачивалось от жуткой боли!
В то же время накопившаяся ярость и въевшееся в кости унижение, словно потоки лавы, снесли последние остатки моего разума.
Ухватившись за этот редкий шанс, я вложил в удар все оставшиеся силы и со злостью врезал ему в живот. Этот удар — тяжелый и жестокий, пропитанный гневом, — казалось, пытался вернуть всю ту грязь и боль, что он мне причинил. Мои костяшки пальцев врезались в его крепкие мышцы, издав глухой звук, от которого собственные руки онемели и задрожали.
Если бы не… если бы он не был еще нужен мне живым, в тот момент я действительно был готов лишить его жизни.
Цзи Цуньши опустился на колени, прижимая руку к животу, с мертвенно-бледным лицом тяжело и прерывисто дыша. На его лице отразилось редкое для него смятение.
Как же это упоительно!
Я придвинулся к нему ближе и, сжав зубы, процедил сквозь них едва слышный, ледяной шёпот:
— Ты отравлен моим ядом. Если не хочешь умереть, увози меня отсюда, в родовое поместье семьи Шэнь — будешь слушаться, получишь противоядие!
Конечно же, я лгал ему. Будь у этого яда противоядие, мне не пришлось бы умирать. К тому же он пострадал лишь временно, и его состояние нормализуется само собой по мере естественного метаболизма организма.
Но я ни капли не боялся, что он раскусит мой обман или откажется. В конце концов, ему не было смысла рисковать — жизнь господина Цзи ценилась куда выше моей.
Я по-прежнему был одет как тот мальчик-куртизан, с покорно опущенным взором шагая следом за ним. Каждый шаг отзывался тупой болью в самых сокровенных уголках тела и неприятной липкостью, которая неотступно напоминала о только что случившемся.
Беда не приходит одна: возможно, из-за пережитого сильного нервного напряжения в висках запульсировала острая боль. Мне пришлось задействовать всю свою волю, чтобы сдержаться и с самым естественным выражением лица и походкой выйти вместе с Цзи Цуньши из здания.
Однако бог неудач вовсе не собирался проявлять милосердие в последний оставшийся час этой ночи, и нанес новый удар: стоило мне поторопить Цзи Цуньши завести машину, как от отеля к нам бросилась фигура юноши в черном шелковом халате.
Это был официальный жених Цзи Цуньши, А Цзюэ.
Мне почти захотелось горько усмехнуться. Судьба и впрямь мастерски добивала своих жертв. Только что подвергнуться надругательству со стороны его жениха в гостиничном номере, как тут же приходится лицом к лицу столкнуться с самим хозяином.
Что было еще унизительнее, мне не во что переодеться, и на мне всё еще красовался этот наряд для интимных утех, едва ли способный хоть что-то прикрыть. И без того тонкая ткань после учиненной над ней расправы выглядела жалко и растрепанно.
Опустив взгляд, я заметил, что линия моей талии отчетливо выделяется в холодном белом лунном свете, и на ней всё еще виднелись следы, оставленные Цзи Цуньши… Под луной всё это обнажалось без прикрас, словно меня выставили на посмешище перед толпой.
А Цзюэ склонил голову набок, с любопытством разглядывая меня.
На его лице, с которого еще не до конца сошла детская пухлость, уже проступали изящные черты взрослеющего юноши, но при этом в нем сияли чистые, невинные глаза, точь-в-точь как у оленёнка. Его пытливый взгляд блуждал между мной и Цзи Цуньши, выражая ровно столько недоумения, сколько было нужно, чтобы создать коктейль из трудноразличимой наивности.
Он слегка прикусил нижнюю губу, и та покраснела, став еще более пучной и манящей, словно спелая вишня.
— Ты, он… — начал он. Голос юноши звучал низко, но он нарочно тянул окончания слов, из-за чего это походило то ли на каприз, то ли на зондаж: — Среди ночи, куда это вы собрались вместе?
Не то из-за переживаний, не то оттого, что он только что поднялся с постели, его веки слегка покраснели, а влажный взгляд неизменно пробуждал в мужчинах желание защитить его, однако в глубине этих глаз мерцало скрытое, всепонимающее возбуждение. Он смотрел на меня вовсе не как на равного человека, а скорее так, словно оценивал какую-то мешающуюся под ногами вещицу.
Я стоял рядом с каменным выражением лица — какая же ирония, ведь жертвой здесь являлся я, но в данной обстановке выглядел презренным любовником, которого застали с поличным.
Лицо Цзи Цуньши оставалось совершенно спокойным. Лишь бросив мимолетный взгляд на А Цзюэ, он ответил с едва уловимой ноткой небрежности:
— Мне нужно ехать на работу, возвращайся в комнату и ложись спать.
А Цзюэ широко распахнул глаза. Я уж было подумал, что он сейчас закатит скандал, но вопреки ожиданиям, туча, только что сгустившаяся на его лице, мгновенно рассеялась, сменившись выражением почти детской радости. На его молодом и красивом лице эта радость, пусть и наигранная, выглядела достаточно трогательно, чтобы вызвать жалость.
— Тогда я поеду с тобой! — он шагнул вперед, пытаясь ухватить Цзи Цуньши за рукав.
— Нет, — слегка покачал головой Цзи Цуньши.
А Цзюэ тут же указал на меня пальцем, надув губы:
— А почему ему тогда можно?
В его тоне сквозило точь-в-точь то же возмущение, что у ребенка, у которого отобрали конфету.
Цзи Цуньши равнодушно скользнул по мне взглядом, даже бровью не поведя, и произнес:
— Потому что именно он приказал мне выйти на работу сверхурочно.
Я: «……»
А Цзюэ моргнул своими всё еще широко распахнутыми глазами, и на его лице внезапно проступило выражение озарения:
— О! Я понял! — он приподнял бровь с легкой улыбкой, в которой послышался странный оттенок восхищения. — Прямо как говорят эти проныры в компании: заставить братика Цуньши делать то, чего он не хочет, может только твой заклятый враг, которого ты терпеть не можешь!
Его облик, в котором причудливо переплетались наивность и проницательность, заставлял сомневаться в том, где правда, а где ложь, и оттого ранил еще больнее.
Цзи Цуньши неопределенно хмыкнул, принимая это за ответ:
— Раз понял — возвращайся.
— Погоди же, — сладко улыбнулся А Цзюэ, и в этой улыбке на его взрослеющем лице таилось противоречивое сплетение чистой невинности и чего-то демонического. Он снова перевел взгляд на меня, указывая на мой потрепанный, беспорядочный подол:
— Но… у него же порваны брюки. Отправляясь в путь в таком виде, вы преследуете какие-то особенные склонности? Или… — он намеренно выдержал паузу, и его глаза изогнулись красивыми полумесяцами, — это такие новые правила между заклятыми врагами?
Вся кровь мгновенно прихлынула к моей голове, а затем резко отхлынула, оставив после себя лишь ледяное оцепенение унижения. Всё, что произошло в гостиничном номере, вкупе с нынешним позором, грозило разорвать меня на части.
Мне совершенно не хотелось слушать ответ Цзи Цуньши. В конце концов, когда он унижал меня всего пару минут назад, с его языка то и дело слетали слова вроде низкий и шлюха. Можно было не сомневаться, что сейчас он выдаст что-нибудь еще более ядовитое.
Цзи Цуньши помолчал какое-то время, и лишь спустя долгие мгновения безэмоциональным, ровным голосом произнес:
— Ты всё не так понял. Это новый тренд, этот господин издавна увлекается модой. Ты еще мал, не забивай себе голову, иди спать.
— У меня остался последний вопрос, — А Цзюэ не сдвинулся с места. Его голос слегка понизился, протяжно и зловеще вопрошая: — А того Шэнь Би уже поймали?
Мое сердце пропустило удар, и я невольно посмотрел на Цзи Цуньши. Тот не глянул на меня, лишь скрестил руки на груди, глядя на А Цзюэ:
— К чему эти вопросы? Это тебя не касается, возвращайся.
Но А Цзюэ, доселе неизменно послушный с Цзи Цуньши, впервые проявил нотки неповиновения. Чуть встревоженно шагнув на пару шагов вперед, он произнес:
— Как это не касается? Я же знаю, что ты ради него…
— А Цзюэ! — Цзи Цуньши резко повысил голос, обрывая его на полуслове.
«А сколько любовников было у господина Шэня?»
А Цзюэ наконец захлопнул рот и, протяжно вытянув гласную, произнес:
— Ладно-ладно, не злись. Больше не буду спрашивать. Тогда я пойду ждать тебя, братик Цуньши, только не сильно перетруждайся.
До тех пор пока его силуэт окончательно не растворился в конце коридора, мне чудилось, будто я всё еще слышу мягкую, но зловещую мелодию, которую он напевал, и она еще долго висела в звенящей тишине ночи.
Во время нашей встречи на свадьбе, когда он почти ничего не говорил, это было не так заметно. Но теперь, после столь близкого общения, реакция А Цзюэ казалась совершенно нетипичной для здоровой психики взрослого человека. И тем не менее в одном можно было не сомневаться… он питал ко мне самую искреннюю, природную враждебность.
А поскольку я всё еще был в маске и он не мог узнать моего лица, эта неприязнь могла проистекать лишь из собственнических чувств к Цзи Цуньши.
Мое сердце неуклонно шло ко дну, заставляя меня признать горькую правду: слова, брошенные Цзи Цуньши на моей свадьбе, не были просто вспышкой гнева — они с А Цзюэ действительно могли состоять в отношениях.
Пока я погрузился в свои мысли, плечи вдруг окутало теплом. Обернувшись, я с удивлением увидел, что Цзи Цуньши набросил на меня свое пальце — оно наконец полностью скрыло ту самую ультрамодную «наготу сзади».
Цзи Цуньши получил традиционное высшее воспитание, в основе которого лежала так называемая высокомерная мягкость.
Поэтому обычно, независимо от того, общался он с равными или подчиненными, он неизменно держался вежливо и учтиво, так что посторонние даже поговаривали, будто профессор Цзи — человек добрый и приветливый. Но стоило ему переключиться на меня, как в нем словно просыпался фокусник с техникой смены лиц: выражение тут же становилось предельно отстраненным, доходящим до почти демонстративной, ледяной черствости.
Закутавшись в плащ, хранящий остатки его тепла, я наблюдал, как он забирается в машину, и в груди поднималось едва заметное жгучее чувство обиды. Уж лучше бы мне предстояло открытое, яростное противостояние, чем эта удушливая неопределенность… Но, к сожалению, возможно, прав был сам Цзи Цуньши: у таких людей, как он, эмоции и чувства — слишком ценный ресурс, чтобы тратить его на «чужих» и «неважных» людей.
http://bllate.org/book/25598/3052802
Готово:
