Готовый перевод Golden Hour: The Broken Horn's Dew / Золотой час: Застывшие мгновения: Глава 10

Яо Сюэчэн тогда не стал слишком много размышлять, он лишь надеялся, что никоим образом не станет обузой для Цзинь Чжэньлю. Теперь же, вспоминая об этом, он находил ту улыбку Цзинь Чжэньлю на редкость сладкой — казалось, будто они отправляются вовсе не на опасное дело, а всего лишь на свидание с тайным возлюбленным.

Сердце Яо Сюэчэна тревожно билось. Судя по себе, он почему-то совершенно упустил из виду возможность того, что Цзинь Чжэньлю вообще-то гетеросексуал. В те времена газеты и журналы нередко критиковали внешность Цзинь Чжэньлю за излишнюю красоту, поговаривая, что он похож не на настоящего мужчину, а на гомосексуала. Но всё это было лишь проявлением ограниченности той эпохи, очернением из темной зависти натуралистов и вовсе не означало, что таковы истинные склонности Цзинь Чжэньлю.

Прямо как он сам: то, что за ним бегало множество гетеросексуальных девушек, еще не делало его гетеросексуалом.

Незаметно для самого себя он добрался до места. То было старое здание, зажатое между другими домами и выглядевшее совершенно непримечательно. Пожилая женщина передала их другой молодой девушке, жестом велев следовать за ней. Взглянув на карманные часы, Яо Сюэчэн удивился: путь, который казался ему таким долгим, занял всего минут десять.

Девушка провела их по черной лестнице наверх. Внутри открывался совершенно иной мир: убранство было поистине антикварным, и с ним не могли сравниться никакие стилизованные под старину постройки на окраинах Чайнатауна.

Они вощли в отдельную кабинку. Когда они уселись, девушка осведомилась, какой чай и какие закуски они предпочитают. Следуя наставлениям Цзинь Чжэньлю, полученным в машине, Яо Сюэчэн ответил, что чай и сладости им не нужны, а подайте-ка лучше вина — только так, подобно завсегдатаю, можно было заказать отменный алкоголь из скрытого меню.

Девушка чуть улыбнулась, затворила дверь и удалилась.

В этом и заключалось главное преимущество щедро оплаченного «театрального билета»: отдельная кабинка и доступ к тайному меню. Сама кабинка, хоть и была мала, словно воробей, но содержала в себе всё необходимое: здесь нашлось абсолютно всё, от удобных стульев и диванов до изысканной обстановки. Яркие огни и гул человеческих голосов проникали сквозь резные окна напротив, из-за чего свет в кабинке казался приглушенным и царила тишина.

Внизу на сцене как раз давали Легенду о Белой Змее — историю, которую знал наизусть практически каждый китаец. Тем не менее зрителей собралось немало: они заполнили все столики в простом зале на первом этаре, попивали чай, лузгали семечки и вовсю одобряюще кричали. Повсюду висели красные фонари, озаряя лица присутствующих счастливым румянцем.

Вскоре молодая девушка вернулась, неся вино. Яо Сюэчэн ожидал увидеть байцзю или желтое вино, но, взглянув ближе, с удивлением обнаружил охлажденный джиновый ликер.

Неужели этот напиток выбрали потому, что он похож на джентльмена, увлеченного западной цивилизацией? Похоже, хотя этот театр и не пускал внутрь белых дьяволов, наслаждаться изысканным алкоголем белых людей вовсе не возбранялось.

Попивать заморское спиртное под трепетные куплеты о Белой Госпоже и Сюй Сяне было довольно необычно.

— Приятного аппетита.

Молодая девушка удалилась, и кабинка вновь погрузилась в их собственный мир.

Снаружи царило шумное веселье, отчего здесь становилось еще тише. Как странно: тишина порой способна вызывать физическую боль в ушах.

Яо Сюэчэн и в обычные дни был немногословен, но сейчас даже Цзинь Чжэньлю, обычно не лезший за словом в карман, хранил молчание. Сняв темные очки и отложив шляпу, он стоял у залитого светом окна и, казалось, действительно внимательно следил за представлением.

— Каков наш дальнейший план? — не выдержав, спросил Яо Сюэчэн.

— Ждать.

Отронив это, Цзинь Чжэньлю снова замолк, зато снизу донесся плавный, летящий голос Зеленой Змеи, заполнивший пустоту между ними:

— В те дни сестрица долгие годы совершенствовалась на горе Эмэй, отчего же вдруг в ее сердце шевельнулись мирские помыслы? Уж не предопределение ли это связало нас узами?

На что Белая Змея отвечала:

— Откуда мне самой знать об этом?

Тогда Сяо Цин снова вопрошала:

— Иль истомилось твое нетронутое сердце от долгого покоя, и одинокий сон невыносим?

— Пустые слова!

Чем больше Яо Сюэчэн слушал, тем сильнее чувствовал неладное — казалось, эти мирские узы опутывают и его самого. Пытаясь завязать хоть какой-то разговор, он произнес:

— Та девушка, что показывала нам дорогу, довольно хороша собой, верно?

Цзинь Чжэньлю отвел взгляд от сцены, и его исполненное живого интереса внимание сосредоточилось на Яо Сюэчэне:

— Выходит, тебе нравятся женщины такого типа?

«Нет, мне не нравятся женщины, мне нравишься ты», — страстно захотелось ответить Яо Сюэчэну. Однако он лишь посмотрел на бутылку заморского вина на столе и сменил тему:

— Учитель, а вы любите выпить?

Яо Сюэчэн и так знал ответ, но ему безумно хотелось услышать его из уст самого Цзинь Чжэньлю.

— Люблю. Кто же не любит хорошее вино? — неторопливо разливая напиток, произнес Цзинь Чжэньлю. — Все любят выпивать, ведь пить вопреки сухому закону — это так волнительно.

Рука, державшая зонт, теперь легко покачивала бокал. Лед глухо стучал о его стенки, напоминая перезвон колокольчиков на ветру — звучало очень приятно.

— А я не люблю выпить, да и не умею распознавать хороший вкус, — Яо Сюэчэн не хотел портить атмосферу, но он и так слишком много лгал Цзинь Чжэньлю, поэтому не желал обманывать его в таких мелочах. — Хоть все и любят вино, неужели это и вправду хорошая вещь? Разве Белая Госпожа не явила свой истинный облик как раз после того, как испила вина с реальгаром?

Напившись, Белая Госпожа превращалась в змею и до смерти пугала Сюй Сяня — о, в эту эпоху этого мужчину все еще звали Сюй Сюань. Родители Яо Сюэчэна, бывало, тоже напивались и превращались в неведомых, пугающих чудищ.

Алкоголь начисто лишал людей рассудка, но при этом все вокруг твердили: разве могут творческие люди обойтись без выпивки? Ли Бо сочинял по сто стихотворений за чашу вина, да и они сами пили лишь в поисках вдохновения для творчества.

Стоило Яо Сюэчэну научиться говорить, как Яо Цзяньго уже заставлял его попробовать вино, смочив в нем палочки для еды. Оно жгло язык — куда хуже, чем есть кимчи. Алкоголь вовсе не пробуждал в родителях источник вдохновения и не помогал снимать выдающиеся картины; вместо этого они превращались в глазах окружающих то в режиссера с музой, то в скандалящую пару, готовую выцарапать друг другу глаза, и заканчивали свой вечер в полицейском участке. Сплошная грязь и суета.

— Нельзя же всё сводить к этому. По мне, так явить свой истинный облик — это как раз прекрасно, — Цзинь Чжэньлю сделал небольшой глоток, небрежно указав пальцем вниз, где на сцене как раз развосталась сцена гибели Сюй Сюаня от ужаса при виде истинного облика Белой Госпожи. — Только явив подлинную суть, Белая Госпожа смогла понять, как сильно она любит Сюй Сюаня. Пусть он и страшится ее нечеловеческой природы, она все равно любит его, преодолевая любые преграды ради того, чтобы добыть волшебную траву и спасти его. Разве эта преданность не легендарна? Разве это не очаровывает?

Людям с нечистой совестью свойственно принимать любое дуновение ветра за бурю. Яо Сюэчэн чувствовал себя точь-в-точь как та Белая Госпожа: существом иного порядка, не принимаемым этим миром, но вынужденным принять человеческий облик и маскарад, чтобы подобраться к своему Сюй Сюаню.

Яо Сюэчэн вовсе не желал до смерти пугать своего Сюй Сюаня:

— Но Сюй Сюань не вынесет этого, он ведь умер от страха...

— Что ж, это его проблемы, — легкомысленно отозвался Цзинь Чжэньлю. — К тому же, счастливая и гармоничная жизнь в согласии мужа и жены — это лишь один из путей. Переплетение любви и ненависти, надрыв и нежелание отпустить друг друга — это тоже путь. Каждый этап по-своему интересен, нужно просто наслаждаться им в полной мере.

Однако Яо Сюэчэн вовсе не был убежден его словами.

Все те дни, пока он работал в усадьбе и случались приемы, Яо Сюэчэн следовал по пятам за Цзинь Чжэньлю, наблюдая за ним: светловолосый мужчина пил крепчайший алкоголь, смеялся громче всех, самозабвенно танцевал свинг и непринужденно беседовал со всеми гостями. Все взгляды сходились на нем, словно он воплощал собой саму суть гедонизма этой эпохи.

Но так ли это на самом деле? Если он действительно наслаждался происходящим, то почему после окончания вечера уезжал из усадьбы в одиночестве, возвращаясь лишь на рассвете, просоленный морским ветром?

И почему в конце концов он решился на самоубийство?

Актерское мастерство Цзинь Чжэньлю было безупречно, и Яо Сюэчэн едва ли мог найти какие-то изъяны в его поведении, кроме, пожалуй, температуры его темных глаз, которая всегда шла вразрез с сияющей улыбкой и золотыми прядями волос, напоминавшими солнце.

К тому же Яо Сюэчэн обладал нечестным преимуществом: он заранее знал развязку. Загадка и ее отгадка расходились диаметрально противоположно, отчего он запутывался всё сильнее и всё страстнее желал докопаться до истины.

— Учитель... — в голове Яо Сюэчэна роились лишь избитые банальности: не притворяйся, мол, что всегда счастлив, не заставляй себя улыбаться, не заигрывайся в театр так, чтобы самому поверить в собственную ложь. Но сорвавшиеся с языка слова прозвучали сухо и отрывисто: — Не умирай.

Даже если это предрешенный историей финал — разве нельзя не умирать?

Искренние слова прозвучали слишком тихо. Цзинь Чжэньлю, лениво прислонившись к окну и слушая пение, казалось, расслышал их не до конца. Он повернулся к Яо Сюэчэну и переспросил:

— Что ты сказал?

Куда уж Яо Сюэчэну было повторять столь неуместные и переходящие все границы слова! Он уже вовсю корил себя за секундную слабость, как вдруг в ушах зашумело, и его озарила спасительная мысль: у выпивки есть по крайней мере одно достоинство — все сказанное под хмельком можно списать на пьяный бред. Выплеснуть сокровенное под видом хмельного признания не так стыдно.

И тогда Яо Сюэчэн, дрожащими пальцами схватив бутылку, зажмурился и жадно влил вино прямо в рот. Жгучая крепость заставила его зайтись в непрекращающемся кашле. Цзинь Чжэньлю тут же бросился к нему, отобрал бутылку и принялся хлопать по спинам, помогая восстановить дыхание, при этом его лицо выражало смесь растерянности и забавы:

— Что это с тобой? Ты же вроде не любил вино? К чему вдруг такая удаль?

Заходясь кашлем, Яо Сюэчэн выдавил:

— Кхм... Вдохновился словами учителя, вот и... кхм-кхм... захотелось попробовать...

— Мысль здравая, только вот вино не глушат залпом, его смакуют понемногу, вот так.

Одной рукой Цзинь Чжэньлю приподнял подбородок Яо Сюэчэна, а в свободной руке зажал бокал, из которого пил сам. Прижав его край к губам юноши, он отдал естественный, не терпящий возражений приказ:

— Ну же, открой рот.

Яо Сюэчэн не успел ни удивиться, ни среагировать — он уже привык подчиняться приказам Цзинь Чжэньлю. Послушно приоткрыв губы, он принял оставшееся от Цзинь Чжэньлю вино.

Охлажденный джин медленно скользнул по полости рта, от холода у Яо Сюэчэна заломило зубы и задрожали губы. Опускаясь в горло и желудок, напиток разжег безмолвный пожар, ввергнув его в странное, лихорадочное состояние.

Этот миг показался одновременно бесконечно долгим и ускользающе кратким. Проглотив вино и услышав, как Цзинь Чжэньлю с мягкой улыбкой хвалит его за послушание, Яо Сюэчэн почувствовал, что в его голове лед смешался с пламенем — ему было до боли тошно и до безумия сладко одновременно.

Внезапно вцепившись в галстук Цзинь Чжэньлю, он почувствовал себя той самой Белой Змеей, испившей вина с реальгаром. Не дожидаясь, пока явится его истинный облик, Яо Сюэчэн подался вперед и припал к губам своего Сюй Сюаня.

Прямолинейный простак вершит великие дела!

Поцелуй друзей

Губы Цзинь Чжэньлю оказались прохладными, но во рту мгновенно потеплело — куда быстрее, чем от действия алкоголя.

Среди хаоса в голове вспыхнула глупая мысль: а ведь он именно такой на вкус... Человек, из-за которого его рассудок идет кругом, сам пахнет головокружительно.

В ушах нарастало гудящее эхо ускоряющегося кровотока, похожее на грохот паровоза. Сладострастные театральные куплеты, аплодисменты и восторженные крики постепенно удалялись, меняли тональность и превращались в незаметный фоновый шум, лишь изредка задевая самые потаенные струны души и заставляя кровь закипать от щемящего зуда.

Они вместе качнулись и врезались в то самое сияющее окно. В тот момент, когда их осветил яркий дневной свет извне, Яо Сюэчэн, словно боящийся света призрак, вздрогнул всем телом и внезапно пришел в себя. Цзинь Чжэньлю пришел сюда в поисках женщины, а он вот так опрометчиво набросился на него... Разве настоящий мужчина не почувствует отвращения к подобному?

Оттолкнув Цзинь Чжэньлю, Яо Сюэчэн опустил голову и пробормотал:

— Простите... я пьян...

Какая низость! Больше всего на свете он ненавидел людей, прикрывающих свои поступки алкоголем, но сейчас сам поступил точно так же, как его родители.

Заикаясь, он бросил, что ему нужно выйти и побыть наедине со своими мыслями, и, оставив ошеломленного Цзинь Чжэньлю позади, спотыкаясь, выбежал вон. Позади, кажется, доносился оклик Цзинь Чжэньлю, но Яо Сюэчэн уже не мог разобрать слов и не смел останавливаться. Перед глазами плыли и накладывались друг на друга цветные пятна и мельтешащие силуэты, и он, не разбирая дороги, несся вперед.

http://bllate.org/book/25766/3080595