— Пей меньше! — В его голосе отчетливо слышался скрежет зубов. Я осушил этот бокал, на сей раз проглотив вино не столь решительно. Алкогольные пары ударили в голову, подступили прямо к глазам, и я зажмурился на пару мгновений, прежде чем снова разомкнуть веки. Линь Цзиньi уже выпустил мою руку и залпом осушил собственный бокал.
Когда он опустил посуду на стол, мы еще какое-то время молча сидели друг напротив друга. Звуки цинь снаружи уже затихали, и под самый последний смолкший аккорд я поднялся на ноги:
— Пойдем?
Снаружи все еще падал снег. На этот раз буран выдался на редкость сильным — казалось, он хочет полностью укрыть этот мир, чтобы пересоздать его заново.
Стоявший в стороне слуга хотел подойти с зонтом, но Линь Цзиньи взмахнул рукой, и тот послушно отступил. Мы неторопливо зашагали рядом по снегу. Пейзажи в Мэйюане были хороши: снежные хлопья оседали на ветвях, напоминая лепестки белой сливы.
Выйдя из Мэйюаня, мы оказались перед тем самым мостом. Прогулка подходила к концу, и я ступил на мост первым. Переправа была не слишком длинной, и мы быстро добрались до самой середины — стоило нам спуститься, как наши пути разошлись бы.
— Я пожалел.
С самого начала он хранил молчание, поэтому, услышав эти слова, я на миг замедлил шаг. Я как раз собирался что-то ответить, когда он ухватил меня за запястье и с силой дернул на себя.
Снег на мосту уже слежался плотным слоем и не был скользким, как тонкая ледяная корка, но я все равно потерял равновесие и рухнул прямо на него. Не успел я опомниться, как он обхватил меня за талию и притянул, одновременно вскинув мне подбородок. В глазах на секунду потемнело, и его губы тяжело впились в мои.
В этом поцелуе чувствовалась неистовая сила. Я попытался оттолкнуть его пару раз, но вместо этого он лишь прижал меня спиной к резным перилам. Эта балюстрада из чистейшего белого мрамора предназначалась исключительно для любования окрестностями. Внизу плескалось озеро, скованное льдом и усыпанное сегодняшним снегом. Наверное, падение отсюда не убило бы, но упираться поясницей в резной белый камень было ужасно неудобно.
Кончик носа ощущал густой запах алкоголя, исходивший от него, а язык почти потерял чувствительность — выпитые мной бокалы красного вина полностью притупили все ощущения. Полулежа на перилах, я бессильно опустил руки вниз.
Больше я его не отталкивал.
Значит, он пожалел. И теперь, подогреваемый хмелем, предавался безумству — или, скорее, позволил себе вольности перед расставанием. Три года помолвки, не приведшие к свадьбе, три года без права взять меня в жены и взять силой то, что причиталось ему по праву, — теперь он раскаивался.
Но какой теперь в этом толк?
Он ненавидел свой родной дом за потерю чести на закате дней, ненавидел бессердечие и жестокость семьи Цинь.
Кто знает, сколько бы он еще изливал свои чувства? Человек, опьяненный вином, считает, что ему дозволено все и любые моральные устои можно отбросить. Раньше, поскольку оба клана были связаны вековой дружбой и почитались среди знати, каждое слово и каждый поступок выверялись по строгим аристократическим канонам. До тех пор, пока человек официально не переступал порог дома как законный супруг, все правила приличия соблюдались неукоснительно.
Но теперь он раскаялся. И от этого раскаяния поцелуй становился только яростнее. Во рту растекся металлический привкус — судя по всему, он прокусил мне губу. Я зажмурился, чувствуя на лице прохладу: то ли падающие снежинки, то ли его слезы. От этого на душе стало тяжело и тоскливо, и я легко похлопал его по спине.
Он не отпустил меня, губы и язык действовали с прежним напором. Одной рукой он прижимал меня за талию, а второй шарил в попытке разорвать мою одежду. На мне был строгий костюм, слоев одежды оказалось немного, и он с легкостью распахнул воротник. Его грубые, жадные поцелуи опустились ниже. Кожа здесь была куда нежнее губ, а шея — уязвимое место любого живого существа, из-за чего я невольно качнулся. Он же, крепко сжав мою талию, прижал меня ниже, вплотную к ледяному каменному барельефу. Я закрыл глаза, думая, что он сейчас впинется зубами в мое горло, но он внезапно замер.
Кто-то шел. У подножия моста стояли двое. Один — слуга из Суюаня, а второй... Его крупная фигура привлекала к себе внимание, даже несмотря на то, что падающий снег слепил глаза, его невозможно было игнорировать или сделать вид, будто не заметил. Тем более что этот мост был единственным путем.
Тот человек, видимо, никак не ожидал встретить кого-то столь увлеченного, кто станет миловаться на улице посреди глубокой снежной ночи, поэтому шаги его смолкли.
Линь Цзиньи поднял меня с перила, но из объятий не выпустил. Он с такой силой вцепился мне в запястье, что пальцы побелели — даже сильнее, чем раньше. Я видел, как он смотрит на человека внизу, и его глаза, прояснявшиеся по мере того, как спал хмель, налились кровью.
Фигура у подножия моста снова двинулась вперед, шаги зазвучали ближе, и тогда я тоже узнал его. Шэн Чаннянь.
Враги всегда встречаются на узкой тропе — в тот момент мне подумалось, сколь правдиво это изречение. А всё правдивое всегда жестоко.
Я бросил взгляд на Линь Цзиньи. Человек, который еще мгновение назад в ярости проклинал всё на свете, сейчас выглядел на редкость спокойным. Кровавые прожилки в глубине его глаз словно втянулись обратно, а на лице появилась его привычная, беззаботная улыбка. Он с напускным равнодушием взглянул на Шэн Чанняня:
— О, не сам ли господин Шэн? Какая неожиданность встретить вас здесь, Шэн-цзун?
Шэн Чаннянь в ответ слегка кивнул:
— Оказывается, господин Линь.
На его лице не дрогнул ни один мускул. Как и у Линь Цзиньи, выражение было безмятежным, подобно занесенному снегом озеру в этот зимний вечер, где падение снежинок не издает ни звука.
Затем он перевел взгляд на меня, и я тоже кивнул ему:
— Господин Шэн.
Его глаза задержались на моем лице чуть дольше обычного, скользнув по разбитым губам и разорванному воротнику. Я стоял неподвижно, прекрасно зная, как выгляжу: губа кровоточит, на шее хоть нет следов зубов, но ворот распахнут — в том, что я выгляжу потрепанным, сомневаться не приходилось. Я даже не пытался приводиться в порядок, ибо в этом не было никакого смысла. Прятать шило в мешке не стоило.
Линь Цзиньи притянул меня ближе к себе, и я послушно прислонился к его плечу. Во взгляде Шэн Чанняня не отразилось ни единой эмоции. Он был деловым соперником семьи Линь, а раз я состоял в помолвке с наследником Линь, ему наверняка было известно об этом. В мире бизнеса, подобном полю боя, лишь зная себя и противника, можно одержать победу в сотне сражений.
Поэтому в ответ он лишь молча кивнул мне.
Обменявшись приветствиями, Шэн Чаннянь продолжил путь. Снег лежал глубоким слоем, но шаги его были твердыми и уверенными — он вовсе не собирался ускорять шаг только потому, что застал нас врасплох, и лишь спустя некоторое время скрылся за поворотом, направляясь в тот самый Мэйюань.
Глава 3
Линь Цзиньи неотрывно смотрел ему вслед. Его пальцы не разжались даже тогда, когда фигура Шэн Чанняня полностью исчезла из вида. Лишь после этого он расслабил задеревеневшую спину, бросил на меня короткий взгляд, и в его глазах вновь вспыхнула прежняя свирепость — словно минувшее спокойствие было лишь тонким слоем снега, укрывающим бурлящую подо льдом реку.
Я знал, как сильно он дорожит лицом и гордостью, поэтому слабо улыбнулся ему и отвел глаза. Снег, казалось, валил еще сильнее. Я тихо произнес:
— Пойдем назад.
Он все еще сжимал мое запястье, но, видимо, что-то вспомнив, резко поднял мою руку, чтобы взглянуть. До этого он изо всех сил старался держать лицо и не показывать слабости, но в порыве чувств не контролировал силу — его пальцы впились слишком глубоко, и теперь кожа покрылась багрово-синими синяками. Глядя на мое запястье, он помрачнел еще сильнее.
Я молча отнял руку, аккуратно застегнул воротник и повторил:
— Пойдем.
Я пошел вперед первым, а он — следом. Когда мы уже почти спустились с моста, я услышал его тихий голос:
— Прости, я потерял над собой контроль.
Что именно он имел в виду? Сорвавшийся поцелуй или свое поведение при встрече с Шэн Чаннянем?
Первое случилось из-за меня, второе — из-за Шэн Чанняня.
Впрочем, все это уже не имело никакого значения. Я пренебрежительно махнул рукой — в конце концов, я мужчина, и мне было всё равно на обе причины.
Машина Линь Цзиньи была припаркована у входа, ближе к Мэйюаню, мой же автомобиль стоял в совершенно противоположной стороне, ведь мне пришлось обойти весь Суюань кругом. Я не стал просить Линь Цзиньи подвезти меня. Нам больше не пристало разыгрывать сцены трогательного прощания на пороге.
Меня проводил слуга. Завидев меня, водитель, дядя Чэнь, немедленно выскочил из машины:
— Третий молодой господин! Почему вы без зонта? Снег-то какой сильный!
Он бросил взгляд мне за спину, проверяя, не идет ли следом Линь Цзиньи. Отправляя дядю Чэня лично за мной, старший господин Цинь желал убедиться, что я поступлю с предельной решимостью.
Хотя старику вовсе не стоило никого за мной посылать — меня взрастила семья Цинь, я был плоть от плоти их крови: столь же безжалостный и до мозга костей лицемерный.
Поэтому ему нечего было опасаться, что я вдруг решусь на отчаянный шаг и брошу все ради чувств. Я прекрасно помнил, чью фамилию ношу.
Бросив взгляд на всё еще озирающегося дядю Чэня, я сказал:
— Поехали, дядя Чэнь.
И первым забрался в салон.
Внутри автомобиля царила совсем другая температура, нежели снаружи, и лишь спустя пару минут мои озябшие пальцы начали оттаивать. Из-за сильного снегопада дядя Чэнь вел машину медленно и между делом сообщил, что старый господин уже звонил и справлялся, в пути ли я. Под «старым господином» он подразумевал нынешнего главу клана Цинь — старшего господина Цинь, моего деда.
Я глухо отозвался:
— Передайте ему, что я уже возвращаюсь.
Домой я вернулся около десяти часов вечера — не так уж поздно. Старший господин Цинь еще не ложился. Тетя Чжан бросила на меня быстрый взгляд и посоветовала сменить одежду, прежде чем предстать перед дедом.
Пуговицы на моем костюме были сорваны Линь Цзиньи, а губа разбита — в таком виде показываться на глаза действительно не стоило.
Я поднялся наверх, принял душ, переоделся и только после этого направился к нему. Старшему господину Цинь в этом году исполнилось семьдесят шесть, но, несмотря на седину в волосах, он держался бодро, а взгляд его оставался ясным и острым. Заметив меня, он слегка приподнял веки:
— Вернулся?
Взгляд его был пронзительным, казалось, он способен насквозь видеть любые тайны.
Я сдержанно улыбнулся:
— Простите, что заставил дедушку волноваться.
Он поманил меня рукой:
— Подойди, садись.
Старик сидел на роскошном антикварном диване, однако осанка его по-прежнему оставалась прямой. Глядя на него, я тоже выпрямился и вкратце доложил о ситуации с Линь Цзиньи. Раз уж он бодрствовал так поздно в ожидании меня, ему, естественно, требовались подробности.
Я сказал, что мы с Линь Цзиньи расстались и что семья Линь в скором времени собирается эмигрировать за границу. Выслушав меня, он немного подумал и едва заметно кивнул:
— Хорошо, я понял.
Поскольку все дела были улажены, я поднялся, собираясь откланяться:
— Тогда отдыхайте, дедушка.
Он снова посмотрел на меня:
— И ты ложись. Тебе пришлось несладко, но через несколько дней всё уладится.
Пройдет немного времени, и весть о расторжении моей помолвки с кланом Линь перестанут скрывать. Но кто станет моим следующим партнером по браку по расчету?
Глядя на этого человека, который правил кланом половину своей жизни и по сей день держал в кулаке всю власть семьи Цинь, я не испытывал каких-то определенных чувств. Он воспитывал меня с самого детства, и какая-то привязанность между нами, безусловно, существовала, но этот семейный трепет всегда отходил на второй план. Для члена клана Цинь на первом месте всегда стояли интересы семьи.
Поэтому со временем любые чувства неизбежно отодвигались в тень. Порой я даже переставал их замечать.
Прикрыв за собой дверь его комнаты, я вернулся в собственные покои. Я жил в родовом поместье Цинь. Сейчас здесь также обитали семьи моего второго, третьего и четвертого дядей. Мой отец был старшим сыном, но они с матерью здесь не жили — старший господин Цинь так и не позволил им перебраться в особняк, разрешив забрать к себе только меня.
По правде говоря, от меня было немного толку для семьи Цинь. Моя мать происходила из простой семьи и работала актрисой, что в глазах клана Цинь считалось недостойным высшего света. Если бы не упрямство отца, который настоял на женитьбе, она бы никогда не вошла в его жизнь, но даже родив меня, она так и не переступила порог родового гнезда семьи Цинь.
http://bllate.org/book/25902/3095647
Готово:
