Входя в комнату, он воззрился на предел совершенства, потягивая вино и любуясь хризантемами у восточного окна. Неужели ты думаешь, что я пригласил тебя лишь ради них?
Тан Шэнь в ответ задал встречный вопрос:
— А разве нет, господин?
Лян Сун пристально посмотрел на Тан Шэня и спустя мгновение рассмеялся:
— Верно. Юйчжи, принеси-ка ту картину Хризантемы у восточного окна, хочу взглянуть.
Вдали молодой человек в лазурных одеждах, который сопровождал великого ученого Ляна в деревню Чжао, почтительно кивнул и направился в кабинет за свитком. Встав перед увядающим лотосовым прудом, он обеими руками плавно развернул полотно.
На полосе белого шелка длиной около пяти чи раскинулся куст нежно-чернильных хризантем. Мазки были изящны и легки: на каждом лепестке виднелись тончайшие следы туши, подобные ряби на воде, когда ветер касается ивовых почек, или же мху на синем камне. На картине оставалось много пустого пространства, а единственным дополнением к цветам у окна была маленькая поэма в левом верхнем углу:
Цветы цветут, не прячась в гуще трав,
Вдали от прочих, гордый нрав храня.
Готов в морозах пасть, свой аромат впитав,
Но не склонюсь под ветром северного дня.
Текст был исполнен изящным почерком кайшу — буквы были мелкими и легкими, но Тан Шэнь невольно засмотрелся. В этих строках чувствовался особый характер: даже в утонченном стиле чувствовалась необычайная сила руки мастера.
Тан Шэнь перевел взгляд на подпись. Под картиной стояли две печати с алой киноварью: первая гласила Хозяин Обители Резьбы по насекомому, а вторая — Ван Цзыфэн.
Тан Шэнь задержал взгляд на имени Ван Цзыфэн.
С тех пор как Тан Шэнь попал в древность, прошло полгода, большую часть из которых он провел в деревне Чжао, не имея возможности соприкоснуться с живописью или каллиграфией, не говоря уже о работах великих мастеров. Однако в прошлой жизни, во время работы над докторской диссертацией, его научный руководитель был заядлым коллекционером. Будучи профессором технических наук, он обожал собирать произведения искусства, что невольно приобщило к этому и Тан Шэня.
Обычно на печатях литераторы указывали свои псевдонимы — например, Ли Бо называли Хозяин Зеленого лотоса, а Су Ши — Хозяин Восточного склона. Если кто-то ставил только собственное имя, это означало либо то, что человек еще слишком молод и не заслужил псевдонима, либо то, что его литературная слава настолько велика, что он известен всему миру.
Неужели он, дилетант, что-то перепутал?
Тан Шэнь не стал озвучивать свои сомнения и лишь произнес:
— Господин, я невежественен. Только что я наговорил лишнего, на самом деле я совсем не умею ценить живопись.
Лян Сун рассмеялся:
— Ты хотя бы честен.
Тан Шэнь был беден и молод, поэтому попытка притвориться знатоком выглядела бы фальшиво.
Тан Шэнь сменил тему:
— Однако я считаю, что эта картина очень красивая, да и стихи написаны прекрасно, и каллиграфия хороша.
Лян Сун усмехнулся:
— Красиво нарисовано, красиво написано? Как-то простовато ты хвалишь. Скажи-ка, что тебе нравится больше — картина или письмо?
Тан Шэнь опешил: выходит, картина и каллиграфия созданы не одним человеком?
Внешне Тан Шэнь сохранял невозмутимость, но в душе лихорадочно соображал. Он не мог признаться, что не разбирается, ведь в прошлой жизни ему не раз приходилось водить за нос своего руководителя. Но Тан Шэнь из деревни Чжао не должен был обладать такими знаниями, а картина явно принадлежала кисти друга великого ученого Ляна.
Помедлив, Тан Шэнь искренне ответил:
— И то, и другое просто изумительно. Я бы ни за что не смог так написать или нарисовать.
Принизить себя — всегда беспроигрышный вариант.
Лян Сун громко рассмеялся:
— Каллиграфию исполнил Цзыфэн. Он с детства одарен и талантлив — кто не знает, что он мастер и письма, и живописи? Попытаться догнать его крайне сложно. А вот картина — дело другое, её написал старик Юй. Техника у него никудышная, сколько лет прошло, а никакого прогресса. Тут у тебя есть шанс его не отстать.
Тан Шэнь закивал, а затем энергично замотал головой:
— Господин, вы насмехаетесь над младшим.
После этого атмосфера в беседке стала еще более непринужденной.
Они пили вино и ели закуски. Тан Шэнь вел себя достойно, без лишней лести, но и без робости, что вызвало у великого ученого Ляна явное одобрение. Когда подали вторую порцию чая, Лян Сун поставил чашку на стол с отчетливым стуком и, улыбнувшись, произнес:
— Три месяца назад ты спрашивал меня, зачем ученые люди читают книги.
Услышав это, Тан Шэнь понял, что разговор подошел к главному, и поспешно отложил палочки.
— Да, господин, мне хватило дерзости задать этот вопрос.
Лян Сун продолжил:
— Ты тогда сказал, что ученые читают, чтобы познать истину и постичь принципы мироздания. Верно?
— Верно.
— Ты ответил недурно. Чтение нужно для постижения принципов, чтобы понимать дела людские и отличать добро от зла. Тогда я не дал тебе ответа. Сегодня, когда мы вновь собрались, Тан Шэнь, я спрашиваю тебя: остался ли твой ответ прежним?
Тан Шэнь на мгновение замешкался, пытаясь уловить скрытый смысл слов Лян Суна, но ответил:
— Да.
Лян Сун едва заметно улыбнулся и вздохнул:
— Вдова не печется о своей пряже, а скорбит о падении династии Чжоу — вот ради чего стоит жить.
Тан Шэнь поднял голову и машинально переспросил:
— Что?
Великий ученый Лян смотрел на этого изящного, точно выточенного из нефрита юношу, и в его глубоких глазах читалось восхищение, смешанное с едва уловимой грустью.
— Вот тебе мой ответ.
До самого выхода из резиденции Лян Тан Шэнь не мог взять в толк, что означали слова великого ученого, и даже не знал, откуда они взяты.
Тан Шэнь хотел вернуть приглашение дворецкому, ведь после визита вежливость требовала отдать его обратно хозяину, но тот остановил его:
— Юный господин Тан, пожалуйста, оставьте приглашение у себя.
— Почему? — удивился Тан Шэнь.
— Таково распоряжение господина.
…Распоряжение великого ученого Ляна?
Тан Шэнь впервые почувствовал себя в полном замешательстве и отправился домой с тяжелым сердцем.
Вернувшись, семья Тан — все четверо — принялась отмечать праздник. Людей было мало, но все обычаи праздника Двойной девятки были соблюдены. В черте префектуры Гусу гор не было, но за городом имелся небольшой холм, а вдалеке виднелись Тяньпиншань, Сишань и Дуншань.
Тан Шэнь упростил обряды, просто совершив прогулку на холм и закрепив веточку кизила.
Когда стемнело, Тан Хуан в приподнятом настроении вынесла в сад горшок с хризантемами, и они вчетвером сели ужинать. Тан Шэнь поддразнил её:
— Ну ты даешь, девочка, а формализма-то в тебе хоть отбавляй.
— Что такое формализм? — спросила Тан Хуан.
— Тебе все равно не понять.
— Это еще почему? Я все прекрасно понимаю — в любом случае, ничего хорошего ты не сказал.
Тан Шэнь расхохотался.
Прошло четыре-пять дней, и Тан Шэнь то и дело доставал приглашение, пытаясь разгадать его тайну. В тот день он понял: раз Лян Сун отдал его ему, значит, в приглашении скрыт какой-то подвох.
Сначала он решил, что великий ученый пригласил его на обед, поскольку в приглашении говорилось о любовании хризантемами. Он выбрал полдень, потому что вечером Лян Сун, будучи префектом Гусу, должен был присутствовать на праздничном банмите для знатных семей и богатых купцов. Как оказалось, он угадал, но…
Что же еще я упустил?
Более того, Тан Хуан перерыла все Четыре книги и Пять канонов, но, увы, упоминания о вдове и её пряже нигде не нашлось. Тан Шэню пришлось отложить поиски до лучших времен.
Дела в блинной шли все лучше, и Тан Хуан тайно прятала выручку в свою маленькую копилку. Погода холодала, наступила осень, и горячий блин из злаков по утрам стал пользоваться еще большим спросом. Тан Шэнь хотел печь не больше двухсот штук в день, но Яо Сань и матушка Яо были непреклонны.
— Юный хозяин, отдохните. Вы учитесь, а я рано встаю — сколько сможем напечь, столько и сделаем.
В нынешней ситуации искусственный дефицит уже не имел большого смысла — блины Тан Шэня на Улице Суйцзинь стали известны, и люди приходили специально ради них. Яо Сань видел, что Тан Шэнь часто листает книги, и решил, что тот хочет взяться за учебу, поэтому полностью взял на себя блинную.
Тан Шэнь не стал возражать — он действительно хотел заняться кое-чем другим.
— Брат Яо, сходи купи негашеной извести и дрожжевой закваски.
Закваска была обычным разрыхлителем, похожим на соду. Для блинов она была не нужна, но требовалась для паровых булочек. Яо Сань решил, что Тан Шэнь хочет расширить ассортимент.
— Юный хозяин, мы начнем продавать булочки?
Тан Шэнь понял, что Яо Сань не так его понял, но объяснять было долго, поэтому просто сказал:
— Сходи купи сначала.
Вскоре Яо Сань принес два мешка.
У семьи Тан было два чугунных котла — таких же, как в деревнях: они были вделаны в печь и сдвинуть их было невозможно. Тан Шэнь посмотрел на них и сказал:
— Брат Яо, купи еще один котел.
Когда принесли котел, Тан Шэнь насыпал в него извести и добавил немного воды.
Вода зашипела, соприкоснувшись с известью, и мгновенно закипела. Тан Хуан и матушка Яо, привлеченные звуком, подошли ближе.
— Брат, что ты делаешь? — спросила Тан Хуан.
— Делаю кое-что полезное, — ответил Тан Шэнь, не поднимая головы.
Реакция была бурной, и вскоре в котле образовалась мутно-белая жидкость. Тан Шэнь всыпал туда закваску и принялся помешивать железным прутом, внимательно наблюдая за процессом.
Яо Сань и остальные ничего не понимали, но для любого старшеклассника в прошлой жизни Тан Шэня было бы очевидно, что происходит: он получал гидроксид натрия, или, проще говоря, едкий натр.
После реакции слой белого осадка осел на дно, а сверху осталась бесцветная жидкость. Тан Шэнь дождался завершения процесса, осторожно ухватился за края котла и перелил жидкость в керамический горшок.
Условия были ограничены, высокой чистоты добиться не удалось, но сойдет и так.
Затем он взял из кухни горшок с рапсовым маслом, налил его в чистый котел, нагрел на угле, и прежде чем масло задымилось, осторожно влил в него содержимое горшка.
— Что это вы делаете, юный хозяин? — спросил Яо Сань.
Матушка Яо и Тан Хуан тоже ничего не понимали. Им казалось, что Тан Шэнь как будто одержим, но они безгранично ему доверяли и просто наблюдали.
Тан Шэнь вылил половину, поставил горшок на землю и приказал:
— Ни в коем случае не трогайте этот горшок.
— Само собой, — кивнул Яо Сань.
Тан Шэнь начал медленно помешивать масло с щелочью. Спустя четверть часа он остановился и стал ждать.
— Брат Яо, если мне нужно заказать железную форму, как думаешь, найдется в префектуре Гусу мастер?
— Какую форму? Дайте чертеж, я схожу к кузнецу Вану на углу.
Тан Шэнь взял бумагу и перо и, подумав, нарисовал эскиз.
Яо Сань взял рисунок. Вещь была странная: какой-то полый сосуд с непонятными линиями.
— Юный хозяин, что это? Я не понимаю.
— Ах да, перспективное изображение. Пожалуй, кузнец Ван тоже не поймет. Ладно, закончу здесь и пойдем вместе.
— Договорились.
Тан Хуан не понимала, что вкусного готовит брат.
— Тан Шэнь, что ты делаешь? Это съедобно? Ты добавил закваску и масло, но запаха нет. Это вкуснее блинов?
— Вкуснее? Это вообще нельзя есть!
— Что? Нельзя есть? Зачем тогда варить это в котле?
— Есть нельзя, зато это поможет нам напечь еще больше блинов!
В этот момент содержимое котла начало густеть. Рапсовое масло превратилось в твердую массу, и Тан Шэнь, просияв, выскреб её в горшок.
Он подозвал Яо Саня:
— Брат Яо, опусти руки в масло.
— Что?
— Сделай, как я сказал.
Яо Сань в недоумении опустил руки в масло, они стали жирными. Тан Шэнь достал кусок желтоватого вещества:
— Попробуй помыть руки этим.
Яо Сань подозрительно потер руки этим куском, ожидая, что станет еще жирнее, но к его изумлению, руки мгновенно очистились.
— Ого! Да это лучше, чем то мыло, что мы покупали!
— Что это? Это великая вещь — мыло!
Тан Хуан и остальные тоже попробовали помыть руки. Тан Шэнь вышел на крыльцо и посмотрел в небо, вздохнув:
— Не думал, что даже я, попав в прошлое, не избегу участи всех прогрессоров!
Сегодня он сделал то, без чего не обходится ни один попаданец — мыло. Но он улыбнулся: он сделает и то, чего у других не было!
— Ладно, брат Яо, хватит мыться. Выходите, заприте кухню. Никому не входить, ничего не трогать, особенно горшок. Пойдем к кузнецу.
— Слушаюсь!
http://bllate.org/book/26277/3147346
Готово:
