Готовый перевод My Servant Conce Diary / Дневник Консе: Скрытая правда в особняке Вэнь: Глава 1

Шестого числа шестого лунного месяца стояла на редкость ясная погода.

Шел последний день похорон Жань Сяоцзин. Дуань Шунь был знаком с ней пять лет: четыре года они проработали коллегами, едва кивая друг другу при встрече, а затем судьба за короткий срок вовлекла его в два самых важных этапа её жизни.

Девять месяцев назад он женился на ней, а теперь провожал в последний путь.

Похороны в деревне всегда проходили шумно: дым и осколки петард и фейерверков застилали воздух над заросшим бурьяном током перед домом. Едкий и в то же время безмятежный запах порывами ветра заносило внутрь, вызывая там непрекращающиеся приступы кашля.

Сморщившись от висевшей в доме духоты и летящих повсюду брызг слюны, Дуань Шунь вышел на улицу. Он прикрывал нос тонкими белыми пальцами, шагал быстро, но тяжело, а во всем его облике читалась глубокая усталость.

Впрочем, он выбрался наружу вовсе не ради того, чтобы спастись от пыли. Ему просто хотелось уединиться в тихом месте, но он тут же с кое-ким столкнулся.

Не успел он пройти и нескольких шагов, как нос к носу столкнулся с дядей Жань Сяоцзин — простодушным деревенским жителем, который любил любые превратности судьбы списывать на волю рока.

Разговоры о предопределении вечно заставляли Дуань Шуня вспоминать историю собственного имени, а воспоминания эти были не из приятных. Поэтому, несмотря на то, что они оба были бетa, общий язык с дядей Жань Сяоцзин у него никак не находился.

И всё же хлопоты по случаю похорон во многом держались на этом единственном кровном родственнике Жань Сяоцзин. Как бы Дуань Шуню ни претило слушать эти бесконечные вздохи и причитания, ему оставалось лишь терпеть. Во всяком случае, за целую неделю он услышал не меньше нескольких десятков фраз вроде: Не повезло вашей молодой семье, судьба у вас тяжелая.

Каждый раз, когда их с покойницей называли молодой семьей, Дуань Шунь испытывал странное чувство отчуждения. Хотя ему казалось, что он уже давно и безропотно смирился с ролью отца, мужа, а теперь вот еще и вдовца, время от времени его всё же накрывали волны какой-то зыбкой нереальности.

Ты сам это выбрал, так привыкай и неси свой крест, — неизменно напоминал он себе.

Дядя Жань протянул ему сигарету. Дуань Шунь молча взял её, не говоря спасибо, лишь кивнул, после чего неловко засунул за ухо.

Это был первый навык социальной вежливости, которому он научился, когда покинул Особняк Вэнь и вернулся в большой мир. Если кто-то угощает тебя сигаретой, это просто знак приветствия. Отказываться или выказывать чрезмерную благодарность — ошибка, а вот сразу закурить или в ответ предложить свою — признак зрелости.

Сам он не курил, поэтому подражал остальным: зажимал сигарету в зубах или затыкал за ухо.

Повадка получалась грубоватой, думал он, опустя веки. Если бы Вэнь Личи это увидел... На этой мысли он осекся, невольно желая улыбнуться. Слишком долго его опутывали строгие правила, и теперь, даже обретя свободу, он словно разучился жить легко.

Иной раз люди и впрямь бывают донельзя жалкими.

Сегодня всё закончится, ты ведь тоже вымотался донельзя. Когда уезжаешь? — спросил дядя Жань.

Завтра же отправлюсь, — тихо ответил Дуань Шунь. — Старик дома один, а малыш по ночам капризничает — если я не вернусь, они оба толком не выспятся.

И то верно, живые должны думать о живых. То, что наша Сяоцзин встретила такого хорошего мужчину, — её счастье, эх, только насладиться им не довелось. Роды прошли нормально, а после них началось маточное кровотечение. Разве ж такое бывает, скажи?

Опять за свое.

Какая жалость, какое невезение.

Меньше всего на свете Дуань Шунь сейчас хотел слушать подобные речи. У него не было ни сил, ни желания отвечать на это, поэтому, сославшись на необходимость сходить в туалет, он поспешно ретировался.

Это была глухая деревня, родина Жань Сяоцзин. Проведя здесь несколько дней, он так толком и не запорол дорогу, а потому не смел уходить далеко и присел на корточки неподалеку от шумного дома, прямо перед затишком, заросшим полевым вьюнком.

Сперва он вытащил из-за уха раздражавшую его сигарету и сунул в карман, а затем извлек наружу красный пластиковый пакет. Сквозь пленку угадывался какой-то тонкий и весь мятый бумажный сверток. В деревнях существовал обычай: всю одежду покойного полагалось сжигать, чтобы человек отправлялся в иной мир и возвращался чистым.

Этот пакет выпал из свертка женского утепленного пижамного костюма, когда он только что разбирал вещи Жань Сяоцзин — ту самую больничную пижаму, что насквозь пропиталась потом, высыхала и снова намокала.

Вещь оказалась довольно тяжелой и была спрятана глубоко. Если бы не привычка возиться с уходом за больными с самых малых лет и не выработанный годами инстинкт проверять каждый карман, он, пожалуй, ни за что бы её не обнаружил.

Дуань Шунь не вполне понимал намерения Жань Сяоцзин: то ли она хотела, чтобы это нашли, то ли, наоборот, надеялась скрыть.

Как бы то ни было, он уже всё увидел.

Внутри лежала больничная карта, заменявшая листок бумаги для письма. Развернув её полностью, Дуань Шунь обнаружил завернутое внутрь ожерелье с искусно ограненным нефритом превосходного качества.

Неудивительно, что пакет столько весил.

Но откуда у Жань Сяоцзин могло взяться столь дорогое украшение?

Задавшись этим вопросом, он перевел взгляд на исписанный лист. Едва скользнув глазами по первой строчке: Дуань Шунь (малыш), если ты читаешь это письмо, значит, меня, скорее всего, уже нет в живых, — он в тот же миг уловил главную мысль послания.

http://bllate.org/book/26719/3200159