Готовый перевод Summer Rain's Wet Love / Влажные чувства: История летнего ветра: Глава 4

— Уходи, не жди, пока я сам тебя вытолкаю! — я изо всех сил старался сдержать охватившее меня волнение.

— Кто она?

— Не твое дело!

— Проститутка из бара для лесбиянок?

— Да ты можешь проявить хоть капельку самоуважения!

— Ха-ха-ха, просить меня о самоуважении? А та шлюха, что разделась едва переступив порог, она проявила самоуважение?

— Ты…

— Неудивительно, что ты ко мне давно остыл, оказывается, притащил с улицы какую-то бродяжку…

Не успел Сяо Мань договорить, как дверь ванной отворилась. Сан Цзы, должно быть, расслышала слова Сяо Мань, во всяком случае, слово «бродяжка» до нее точно долетело.

Сан Цзы стояла в дверях ванной, облаченная в мой белый халат, словно только что распустившийся цветок лотоса. Ее взгляд был чересчур спокойным, пожалуй, даже отрешенным, а выражение лица напоминало постороннего наблюдателя, которого происходящее совершенно не касается. Подумав, что она перенесла сильнейший стресс, я поспешил к ней, обнял и принялся наперебой извиняться.

То ли из-за невероятной красоты Сан Цзы, то ли оттого, что я относился к ней слишком хорошо, в глазах Сяо Мань вспыхнуло пламя ревности. Бросив на пол большой бумажный пакет, она бросилась на нас и как безумная принялась рвать волосы — и мне, и Сан Цзы.

Сяо Мань явно потеряла рассудок, и я отвесил ей пощечину. Но она не только не отступила, а, словно голодный тигр, впилась зубами в мое правое предплечье. От пронзительной боли я едва устоял на ногах. Когда ее зубы разжались, на коже отчетливо проступил багровый круг от укуса. Перепугавшись собственного поступка, она ошеломленно замерла, ожидая моей реакции.

— Выпустила пар? А теперь уходи! Чтобы я больше тебя не видел! — сквозь боль процедил я.

Сяо Мань выглядела совершенно убитой. Переведя взгляд с меня на Сан Цзы, она задрожала губами. Спотыкаясь, она подошла к тому бумажному пакету, наклонилась, подняла его, прижала к груди и снова шагнула ко мне. В ее глазах набухли две крупные слезы и тут же покатились по щекам с невероятной, пугающей стремительностью. В мгновение ока все ее лицо было залито слезами.

— Она и правда лучше меня, тебе стоит быть с ней. Я сдаюсь, — всхлипывая, произнесла Сяо Мань. — С того самого дня, как мы познакомились, я начала вести дневник. К сегодняшнему дню набралось ровно пятьсот девять записей, я не пропустила ни единого дня. Этот дневник писался для тебя, мне он больше ни к чему. Возьми его, если он не стоит твоего внимания — просто сожжи…

С этими словами она сунула пакет мне в грудь, закрыла лицо рукой и, разразившись громким рыданием, выбежала за дверь.

Бумажный пакет в моих руках казался тяжелым ежом, готовым насквозь проткнуть мое сердце. Горло сдавило от тяжести. Сколько мы были вместе, я никогда не видел, чтобы Сяо Мань вела дневник, и даже помыслить не мог, что она писала его ради меня. Лишь в этот момент я начал по-настоящему понимать Сяо Мань, но было уже очевидно слишком поздно.

Сяо Мань забыла зонт, и с его наконечника на пол накапала маленькая лужица. За окном все так же моросил дождь.

7

Закрыв дверь, я обернулся. Глядя на неподвижно замершую Сан Цзы, я испытал жгучее, всепоглощающее чувство вины. В груди внезапно скопилась такая нежность, что, собравшись с силами, я подошел к ней, но не смог вымолвить ни слова.

— Тебе следовало ей кое-что объяснить, — с легким упреком произнесла Сан Цзы, глядя на пакет в моих руках.

— Прости, — сказал я. — Она наговорила лишнего и обидела тебя.

— В одном она была права — насчет «бродяжки». В детстве, когда сверстники ссорились со мной, они всегда так меня обзывали. Моя мама никогда не была замужем, родила меня и покончила с собой, желая умереть на глазах у мужчины, который испугался взять на себя ответственность…

— Хватит! — мягко прервал я ее. Каждое ее слово ранило меня в самое сердце.

— Пострадать должна была она… твоя девушка, — неожиданно принялась утешать меня она.

— Ты поняла, какие у нас с ней отношения? — я слегка удивился.

Она кивнула.

— И знаешь? Две женщины…

Она снова кивнула.

— Тебе не кажется это странным?

— Любовь способна преодолеть смерть, разумеется, ей под силу перешагнуть и через границы пола!

Эти слова прозвучали как глас с небес. В моих глазах ее таинственность стала еще глубже. Неужели на свете и впрямь существуют люди, для которых любовь превыше всего? Если она именно такой человек, то сможет ли она спокойно жить после крушения любви? Я очень тревожился. Но ответа на этот вопрос сейчас найти было явно нельзя. Я спрятался в кабинете, убрал дневник Сяо Мань и прошел на кухню продолжать готовить ночной перекус.

В холодильнике нашлись жареный цыпленок, яйца и несколько ломтиков хлеба — стоило лишь разогреть их в микроволновке, да выжать два стакана мангового сока. Справившись с готовкой, я пулей бросился в душ.

После этого я достал бутылку красного вина, два хрустальных бокала, два набора ножей и вилок, а на обеденном столе зажег красную свечу — это была привычка Сяо Мань, и свечи тоже покупала она.

Я откупорил вино и разлил по бокалам.

— У тебя кровь! — испуганно ахнула Сан Цзы, поддерживая мой правый локоть.

Я глянул — кровь уже проступила сквозь ткань пижамы.

— Наверное, ушибся на берегу, — проговорила она и принялась осторожно закатывать мне рукав.

— Ха-х, сегодня я ранен дважды, — усмехнулся я. — Какая рана обошлась дороже? От укуса или от падения?

Она улыбнулась про себя, ничего не отвечая, смочила ватную палочку в целебном масле и нежно смазала рану.

— …Пусть останется шрам, будет знак, напоминающий, что я тебя спасла, — она подмигнула мне.

— Лучше бы шрам остался от этого следа зубов, чтобы она всю жизнь помнила, как тебя кусала, — ответила она.

Я горько усмехнулся: похоже, даже боль от ран не может быть чистой и незамутненной.

Мы подняли бокалы за наше случайное знакомство, и она осушила свой до дна. Я никак не ожидал, что у нее такая крепкая голова.

— Ах, как хорошо. В такие минуты чувствуешь, как прекрасна жизнь, — она пристально посмотрела на меня.

— Если будет возможно, я сделаю так, чтобы этот мир всегда был тебе дорог.

— Ты?

— Я.

— …

— Разве говорить тебе такое достоин только мужчина?

— Твое тепло превосходит мужское, — тихо ответила она.

— Ха-х, прониклась ко мне чувствами?

— К тому же, тебе не чумо чувство юмора.

— Еще одна похвала, и у меня вырастут крылья.

Она не улыбнулась; в те моменты, когда следовало улыбнуться, выражение ее лица оставалось невероятно серьезным.

— Не хочешь послушать музыки? — я попытался разрядить обстановку.

Она поднялась с места и отыскала на полке с пластинками сборник «Хорошо темперированный клавир» Баха. Едва полились первые звуки, как она преобразилась, всем существом погрузившись в пучину мелодии.

— Тоже любишь Баха? — меня обрадовало такое сходство вкусов.

— Да… слушать Баха под мелким дождем позволяет душе вознестись, — она легко улыбнулась.

Дождь то затихал, то начинался снова, из-за окна доносился смутный шорох. Мелкий дождь и звуки старинного клавира переплетались, сливались воедино, напоминая ангельский хор. Ветер, врываясь в приоткрытое окно, приносил с собой прохладу и сырость, превращая шум дождя и музыки в двух волшебных духов.

— Менуэт Баха — его играет практически каждый ребенок, обучающийся музыке. В детстве я несколько лет училась играть на пианино, — Сан Цзы села за стол и, говоря о Бахе, излучала такое солнечное сияние, будто недавнего прыжка в море никогда и не было.

Это радовало меня, но одновременно рождало тяжелые сомнения — в ее мышлении явно имелись трещины. Самоубийство могло быть ее навязчивой идеей, и риск его повторения оставался очень высоким. Однако сейчас было не время допытываться, и я намеренно перевел разговор на банальные темы, продолжая есть и беседовать с ней.

— Ты сейчас учишься или работаешь? — спросил я.

— Отучилась три года на заочном отделении английского языка, больше года назад выпустилась, но пока не работаю, — ответила она.

— С кем ты живешь?

— В детстве жила с тетей и дядей, а теперь остался только двоюродный брат… — на этих словах она резко осеклась, словно подавившись последними словами. Тень скользнула по ее лицу, она опустила голову, и влажные пряди длинных волос упали с плеч, наполовину скрыв ее лицо.

Похоже, с этим «двоюродным братом» была связана какая-то темная история. Я отрезал ломтик хлеба, намазал сгущенкой и протянул ей, чтобы отвлечь.

Она машинально жувала хлеб и явно потеряла покой: то трогала пальцем застывший воск свечи, то подносила к губам бокал, делая крошечный глоток.

— Забудь про то, что я бросилась в море! — наконец, она подняла лицо, словно преодолевая огромное усилие, чтобы выговорить эти слова. Ее глаза казались покрытыми влажной дымкой стеклянными шариками.

— Конечно! Если ты сама этого хочешь, — я взял ее дрожащую руку и крепко сжал.

Похоже, мысли о самоубийстве не полностью завладели ею, и ее психическое состояние еще не казалось безнадежным; к тому же она не выказывала явного отторжения к прикосновениям человека своего пола, что вновь давало мне надежду.

Поздней ночью, когда усталость взяла свое, я предложил проводить ее домой — боялся, что брат станет волноваться.

— Если бы он волновался обо мне, то не ушел бы из дома первым! — с детской обидой бросила она. — Пусть эта ночь станет временем, когда я понарошку умерла, я ведь и правда собиралась умереть.

— И все же, давай позвоним ему? — я по-прежнему тревожился.

Она, казалось, вовсе не услышала моих слов, встала и сама направилась в спальню.

Конечно, оставлять ее ночевать у себя было опрометчиво, но моя радость и благодарность оказались абсолютно искренними. Проблему нельзя было решить сиюминутно, пожалуй, отложить до завтра было самым разумным решением.

8

Я укрылся пледом, прилег на диван в гостиной и погасил свет. Дождь прекратился, и ночь стала намного тише. Но меня всего колотило изнутри, сон никак не шел. Сан Цзы в спальне будоражила мои мысли, образ Сяо Мань преследовал меня, а выпитое вино бродило в крови, отчего тело казалось непомерно раздутым.

Тихонько поднявшись, я на цыпочках пробрался в кабинет, прикрыл дверь и включил маленькую настольную лампу. Злость на Сяо Мань еще теплилась в душе, но стоило мне вытащить из бумажного пакета тетради ее дневников, как я мгновенно проникся благоговейным трепетом. Все три дневника были в одинаковых обложках: на бледно-голубом пластике красовалась японская девушка с зонтиком и в кимоно, на фоне бледно-розовой сакуры и горы Фудзи с белой снежной шапкой.

http://bllate.org/book/27626/3358225