Готовый перевод The Grand Tutor Was Attacked by the Young Emperor After the Gu Worm Transfer / Яд наставника: Императорская одержимость: Глава 2

Смертник Цзя Гоу перед кончиной молил о пощаде вовсе не императора — он искал спасения у Вэй Юна. Что это значит, и министры, и сам правитель понимали без лишних слов.

Будь на престоле другой император, он бы уже давно учинил Вэй Юну допрос с пристрастием. Но Император Юнлэ не таков: он доверял Вэй Юну с самого детства, почитая его за наставника, и даже если в его сердце порой закрадывались сомнения, они исчезали так же быстро, как и появлялись.

Вэй Юн прекрасно это понимал.

Дождавшись, пока за стенами стихнут удары палок, Вэй Юн полуразвалился на кресле с подлокотниками, чувствуя, как на него накатывает волна дремоты.

Во всем огромном тронном зале, кроме Ци Минсюаня, никто не смел поднять взгляд на Вэй Юна, а потому, кроме Ци Минсюаня, никто и не заметил на лице первого министра следов усталости.

В тронном зале стояла мертвая тишина. Если бы не раскаты грома снаружи, казалось, единственным звуком в мире осталось бы лишь грохочущее, подобное барабанному бою сердцебиение.

К счастью, грохот грозы заглушал страх, и у некоторых хватило духу заговорить.

Глава Астрономического бюро Цзя Юаньли выступил вперед и с лицемерной улыбкой произнес:

— Ваше Величество, это по моей вине надзор оказался недостаточно строг. Прошу Вашего наказания.

Услышав, что подал голос молчавший доселе глава Астрономического бюро, Вэй Юн стряхнул с себя остатки сна. Искоса взглянув на Цзя Юаньли, он переполнился презрением: «Тьфу, старый хрыч. Куда ни плюнь — везде ты!»

Только что ревел белугой, будто родного отца хоронил, а теперь прибежал и нос по ветру держит.

Недовольство на дне глаз Вэй Юна омрачило его взгляд, и юный император тотчас заметил это, запечатлев в памяти.

— Хватит тут разводить пустую демагогию после драки. Пусть он и был дохлой собакой, но все же собакой клана Цзя. К тому же... если память мне не изменяет, в прошлом году именно вы, уважаемый Цзя, изо всех сил рекомендовали его на службу в Астрономическое бюро.

Ци Минсюань свысока глянул на изворотливого Цзя Юаньли и процедил с издевкой:

— Неужели ты рассчитывал, что какой-то ничтожный страж воздвигнет для твоего Астрономического бюро горы золота и серебра?

От этого приятного на слух разноса на душе у Вэй Юна тотчас полегчало. Непроизвольно нахмуренные брови разгладились сами собой.

Несколько раскатов грома пронеслись над головой, знаменуя перемену погоды.

Они вывели из оцепенения потерявшего дар речи Цзя Юаньли.

— Астрономическое бюро принадлежит не только вашему слуге, оно — в ведении Вашего Величества! — патетичный голос Цзя Юаньли разнесся под сводами зала.

Грохочущая концовка его речи резала слух.

Лицо Ци Минсюаня исказилось от крайнего гнева, и он мысленно выругался: «Ты что, петарду проглотил? Ого, гляди-ка, еще и раскочегарился!»

— И на кой черт тогда нужен такой глава, чтобы только лизать… кое-кому задницы?

Чем больше думал Ци Минсюань, тем сильнее закипал. Поджав губы, он бросил:

— Уважаемый Цзя, я уже говорил: жадность до добра не доводит. Вы изо дня в день причитаете, что казна пуста, но судя по всему, все государственные деньги осели в ваших поместьях! Уж не театр ли вы собрались строить, чтобы пойти против небес?!

При этих словах чиновников бросило в пот, словно на них насыпали иголок.

А у Вэй Юна отлегло от сердца, и тело наполнилось легкой негой.

Сцена для этого представления выдалась отменной.

Впрочем, Ци Минсюань — истинный государь, и Вэй Юн понимал, что для приличия все же стоит соблюсти видимость.

Тогда под предводительством Вэй Юна гражданские и военные чины дружно опустились на колени. Вэй Юн, выступая от лица всего чиновничества, с праведным гневом произнес:

— Ваше Величество, никто из нас не набивал собственные карманы! Просим Вашего Величества во всем разобраться!

Слова прозвучали безупречно, но в уголках глаз Вэй Юна промелькнула насмешливая искорка.

По идее, испрашивая прощения за собственные грехи, положено принимать героический вид человека, готового пожертвовать собой ради родины, дабы разжалобить государя и заслужить его милость.

Это чистой воды добровольное погружение в игру.

Но Вэй Юн всегда был другим. Он добивался вовсе не жалости — пожалуй, даже он сам не ожидал, что вызывает у юного императора нечто иное, похожее на вожделение.

Какая уж тут опасность?

Раз уж здесь собрался весь императорский двор, Ци Минсюань мог относиться ко всем одинаково.

— Никто не набивал карманы? По мне так вы просто объелись до отвала. Уважаемые господа, да будет вам известно, что снаружи голодает множество простых людей и беженцев, которым буквально нечего есть!

Не сводя глаз с Вэй Юна, Ци Минсюань подался вперед, вытянув изящную шею:

— Раз уж министр Вэй — пример для всех чиновников, не изволит ли он первым сделать пожертвование?

Белая шея, словно изогнутый в ночи молодой месяц, приковала к себе взгляд Вэй Юна.

Вспыхнула молния, и Зал Героев на мгновение озарился ярким светом, отчетливо выхватив лицо Вэй Юна — признанного первого красавца Да Чжоу.

Густые брови, звездные глаза, плотно сжатые алые губы.

До чего же хорош.

Грохнуло!

Гром отозвался эхом в сердцах сановников, заставив вздрогнуть даже Ци Минсюаня.

И лишь Вэй Юн поднял взгляд, не выказав ни тени испуга:

— Ваше Величество, ваш слуга сделает все от него зависящее.

Успокоив дыхание, Ци Минсюань презрительно фыркнул, с отвращением оглядывая собравшихся.

Ишь чего удумали. Думаете, я вас не знаю?

Все вы — и старики, и молодежь, сильные мира сего и притворяющиеся слабыми — всего лишь хищные лисы, которые каждый день надевают человеческие личины, чтобы явиться на утренний допрос. Но я добьюсь того, чтобы вам негде было спрятаться!

Уставившись на плотно сжатые губы Вэй Юна, Ци Минсюань машинально облизал тонкие губы и произнес чуть хрипловатым голосом:

— То «все зависящее», о котором вы говорите на словах, на деле оборачивается вседозволенностью, беззаконием и полнейшим бездействием.

Мягкие губы пленяли мысли Ци Минсюаня, и тон его речи, казалось, тоже подчинился воле Вэй Юна, став куда более мягким.

Пылавшей в императоре ярости поубавилось, и Вэй Юн слегка удивился, хотя и не стал углубляться в раздумья.

Получив публичную отповедь, Вэй Юн не только не разгневался, но даже испытал некое воодушевление. Бесстрашно глядя прямо перед собой, он произнес:

— Ваше Величество мудро.

Его пронзительный взгляд полоснул по лицу Ци Минсюаня, подобно вспышке молнии, и благодаря этой безупречной внешности в памяти государя должен был остаться образ преданного до самозабвения подданного.

Сладострастные мысли…

Мгновение спустя весь этот благородный пафос и показная преданность разлетелись в прах.

Вэй Юн холодно сощурился, и смысл его взгляда был предельно ясен.

Вы правы, именно бездействие.

В жизни есть всего три слова: «И что с того?»

Есть смелость — бери и действуй сам.

— Решил меня залюбить до смерти? — Ци Минсюань пару раз кашлянул и продолжил: — Не выйдет.

Не думайте, будто я не знаю, что вы за люди: в лицо одно, за спиной — другое. Одному подзатыльник, другому пощёчина… К чему все это? Разве разделять вину на всех лучше, чем брать ответственность в одиночку?

Этот кашель Ци Минсюань счел за пустяк, но на сердце у Вэй Юна от него сделалось тяжело.

Он смутно помнил тот день, когда покойный император перед смертью лично передал юного правителя ему в руки, наказав во что бы то ни стало вырастить мальчика. Если бы юный император скончался в расцвете лет, ему было бы стыдно смотреть в глаза покойному владыке.

Каждый день до слуха Вэй Юна доносился кашель Ци Минсюаня, но в последние дни он стал особенно отчетливым. Лицо Вэй Юна омрачилось, и в его голосе прозвучала едва укрываемая тревога:

— Ваше Величество, берегите себя.

— Когда я целыми днями нахожусь рядом с вашей шайкой дармоедов и сброда… — Ци Минсюань приложил руку ко лбу, приняв скорбный вид, и прошептал: — Моя жизнь сокращается с каждым днем.

Сокращается? В глубине темных глаз Вэй Юна промелькнула сложная смесь горечи и веселья. Судя по этим словам, император затаил глубокую обиду. Окинув взглядом стоявших позади «стариков, больных и немощных», Вэй Юн подумал, что правитель, пожалуй, прав: все они — сборище тунеядцев и никчемных прихлебателей.

При этом Вэй Юн вычеркнул из этого списка себя самого, а заодно упустил из виду скрытый подтекст императорских слов.

Впрочем, Вэй Юн никогда особо и не задумывался над этим. Он походил на жадного безумца, выползшего из преисподней, для которого единственным путеводным светом оставалось преданное государю сердце да внутренний огонь, готовый без колебаний сгореть дотла ради своего господина.

Юный император бросил косой взгляд на Вэй Юна, не раскрывая ни своих истинных намерений, ни того, что таилось у него на душе.

— Десять тысяч лет жизни нашему императору! — Вэй Юн для вида отвесил поклон, и остальные министры, увидев, что главный сановник бьет челом, тут же последовали его примеру. Копируя каждое движение, они рухнули на колени и закричали: — Десять тысяч лет жизни нашему императору!

В мгновение ока громогласные крики министров заглушили даже раскаты грома.

— Десять тысяч лет? — Ци Минсюань окинул властным взглядом устилавшую пол ковром из колен толпу чиновников. У каждого из них на уме были свои счёты, отчего у императора только разболелась голова. — Хотите, чтобы я дожил до седин и остался одиноким, никому не нужным старым черепахом? Увольте.

Уголки губ Вэй Юна дрогнули в усмешке, он больше не предавался мысленным спорам.

Придворные хранили молчание.

Еще мгновение — и завывающий ветер с громом ворвались в зал, взметнув кверху серебряные банкноты.

Ци Минсюань пробормотал:

— Гром… люди…

Все это не сулило ничего хорошего.

— Что же вы все замолчали? Только что так заливались! Или горло громом заложило?

Разгневанный Ци Минсюань вытаращил глаза и бросил:

— Или его залепили разлетевшиеся тут бумажки?

Глядя на то, как Ци Минсюань наверху «машет руками и ногами», Вэй Юн подумал, что подросший император стал даже милее, чем в детстве.

На губах Вэй Юна играла улыбка, а в груди разгорался сильный, бурный огонь. Кипящая в жилах кровь горячо пульсировала в ледяном тронном зале, но вскоре его внимание вновь целиком захватили разлетавшиеся по залу деньги.

И правда, найдется ли на свете хоть кто-то, кто не любит золото?

Внезапно лицо Вэй Юна помрачнело. В скрытом от посторонних глаз полумраке его взгляд стал подобен затаившейся ядовитой змее, которая исподтишка наносит удары за спиной ничего не подозревающего Ци Минсюаня: «Как бы не так».

Стоя на коленях с идеально ровной спиной, он не стал спорить с Ци Минсюанем, а просто переложил всю ношу ответственности на плечи юного правителя. Опустив взгляд, он растянул губы в улыбке:

— На усмотрение Вашего Величества.

Он старательно прятал свирепый блеск в глазах, словно демонстрируя свою слабость перед императором.

— Ох… Позволить мне решать… Тьфу! — Ци Минсюань с силой хлопнул ладонью по драгоценному столу и с издевкой бросил: — И на кой хрен вы тогда нужны? Штаны протирать в этом зале да строить из себя мудрецов?

Черт, как же больно! — мысленно скривился Ци Минсюань, сжимая онемевшие пальцы.

Вэй Юн чуть повернул голову. Все его органы чувств были настроены на Ци Минсюаня, и ему казалось, будто, даже не поднимая глаз, он видит покрасневшую ладонь императора: «Зачем же так сильно бить три раза подряд, разве рукам не больно? Разве Ваше Величество не боится боли больше всего на свете? Почему же…»

Будучи великим наставником текущей династии, Вэй Юн по праву носил титул учителя Императора Юнлэ и воочию наблюдал за тем, как тот рос шаг за шагом.

В детстве, когда маленький император совершал ошибку, Вэй Юн наказывал его тремя ударами линейки. Мальчик заливался слезами и грозился пожаловаться отцу, а Вэй Юну потом приходилось изощряться три дня подряд, пытаясь умилостивить Ци Минсюаня, прежде чем тот снова соглашался заговорить с ним.

Тогда ублажить юного правителя было непросто, а сейчас, пожалуй, стало и вовсе невозможно.

Те три удара, что Ци Минсюань нанес по столу, трижды больно резанули по сердцу Вэй Юна. Сдвинув брови, он словно говорил безмолвно: «Как же больно твоему слуге!»

Желая смягчить гнев государя, Вэй Юн был вынужден продолжить льстить:

— Мы, слуги, всецело полагаемся на волю Вашего Величества.

Чем усерднее он льстил, тем сильнее распалялся Ци Минсюань. Все придворные молчали, как воды в рот набравши, почему же голос подал один лишь Вэй Юн?

— Ладно-ладно, во всем полагаетесь на меня, да? — Ци Минсюань убрал руку со стола, украдкой потряхивая ею. Злость никак не утихала, и он с призывной, манящей интонацией бросил:

http://bllate.org/book/27865/3378620