Готовый перевод The Lighthouse's Moon Cloud / Маяк для лунного облака: Сквозь века: Глава 13

Если бы колонизаторам захотелось стать рабами, нам двоим точно не о чем было бы беспокоиться — о боже, я, кажется, первый белый раб в истории! Ты — медуза, так что не в счёт. Эй, этот лысый чурка абсолютно непробиваем! Голова этого парня пуста ровно так же, как дипломная работа моего соседа по комнате в университете.

Он даже попытался отнять у меня мои розы. — Тацио уныло подпер подбородок рукой. — Корабль Павла пошёл ко дну, а я обещал Виکتору беречь это суднецо.

Ты ему ещё обещал беречь собственную жизнь!

Моррис легонько постучал его указательным пальцем по лбу, оставив там грязный мазок сажи.

Тацио обиженно хныкнул и, глядя на него жалобным взглядом, протянул:

— Тебе совсем не грустно? Наша лодочка не сможет причалить к берегу, и наши розы зачахнут в чужих руках.

Они долго смотрели друг другу в глаза.

— Мы сделали всё, что могли, Тацио, — вздохнул Моррис. — Помни: сейчас самое главное — выжить.

С этими словами он протянул руку, чтобы вытереть грязь со лба товарища, но сделал только хуже: размазал сажу ещё сильнее, испачкав тому всё лицо.

— Чего ты улыбаешься, Моррис?

— С чего бы? Тебе показалось.

***

Когда корабль пристал к берегу, уже почти рассвело.

Чернокожих разделили на четыре партии, и колонизаторы по очереди заковали их в железные цепи. Тацио и Моррису, оказавшимся в роли пленных, рабовладельцы отдали устный приказ: послушно плестись в хвосте одной из колонн.

Лагерем заправляли два португальца лет пятидесяти с лишним, один из которых контролировал голову процессии, а второй замыкал её.

— Не подскажете, где мы находимся, господин Антониу душ Сантуш Силва? — спросил Тацио. Наконец-то обнаружив незнакомого представителя рода человеческого, с которым можно было объясниться на человеческом языке, он пришёл в неописуемый восторг.

Рабовладелец оказался невысоким круглолицым мужчиной с седыми усами. Говорил он громко, а тон его был самым непринуждённым.

Господин Силва заявлял, что обычно не любит болтать, предпочитая поджидать, пока какой-нибудь раб оплошает — сделает, например, неуместную паузу или моргнет не вовремя, — чтобы от души высечь его хлыстом по спине. Но сегодня он сделал для Тацио исключение: простодушная наивность юноши завораживала, и слушать его было сплошным удовольствием.

После недолгой беседы Тацио выяснил, что господин Силва приходится соседом и деловым партнёром тому самому рабовладельцу, который шел впереди.

Рабов распределили по физическим данным на три категории: шахтёры, крепостные и вспомогательный персонал. Шахтёры здесь добывали в основном барит, который затем отправляли на европейские предприятия для производства утяжелителей буровых растворов и литопона.

Кормили невольников два раза в день: по утрам давали батат и маленькую пиалу киноа, а в обед — похлёбку из картофеля. Жильё предоставлялось в зависимости от рабочей специальности.

Колонна двигалась через плантации: стройные ряды молодых побегов кукурузы ровно зеленели в почве, и каждый стебель казался не меньше двадцати дюймов в высоту. Среди крепостных были люди всех возрастов и полов: от стариков шестидесяти-семидесяти лет до совсем юных детей лет десяти.

Тацио то и дело ловил на себе взгляды нескольких молодых парней. Местные дети выглядели донельзя послушными, казалось, стоило им хоть на секунду отвлечься от работы, как их тут же лишат завтрака на три дня вперед; пожилые же люди трудились, даже не поднимая голов, словно находились в каком-то ином измерении, отделённом от внешнего мира.

Мимо них прошли с десяток индейцев, тащивших корзины, доверху наполненные ярко-жёлтыми подсолнухами, маниокой и бананами. У водяного колеса прогуливалась группа модно одетых девиц; их миниатюрные изящные зонтики от солнца покачивались и кружились, точно диковинные грибы.

Позади них сидел у мольтера бледный, словно нефрит, художник в шляпе. Держа в руках палитру, он сохранял безмятежное и элегантное выражение лица, всем своим видом будто бы заявляя окружающим, что обрёл в этом кажущемся ему столь умиротворённым пейзаже безупречное, не имеющее изъянов вдохновение.

Наконец они миновали арку и оказались на пустынной площадке, со всех сторон окружённой потрескавшимися стенами из красного кирпича и деревянными дверьми, покрытыми зелёной краской.

Оба рабовладельца вышли вперёд.

Тот, что шел во главе колонны, произнёс какую-то речь на португальском, которого Тацио не понимал. Как только он закончил первую фразу, следовавший за ним Силва тут же перевёл по-английски:

— Раз вы смогли сюда добраться, то, должно быть, все вы — сообразительные люди, прошедшие языковую подготовку.

Сердце Тацио ёкнуло.

Языковую подготовку?

То есть все эти люди прекрасно понимают по-английски!

Ах! Если это так, то неужели его истинная сущность медузы не раскрылась давным-давно?

Но почему же они до сих пор никак не отреагировали?

Неужели люди в наши дни стали настолько равнодушны к инородным существам...

— Не бойся, — внезапно склонившись к нему, шёпотом произнёс Моррис. — Ты не входил в учебную программу колонизаторов.

Тацио бросил на него косой взгляд, а затем окинул взором стоявших вокруг простодушных и добросердечных людей с тёмной кожей.

Они пробудили в его памяти воспоминания о горячем шоколаде — любимом напитке Тацио из детских лет, пока однажды его дедушка случайно не перепутал черный перец с корицей.

Слушая слова Морриса, он никак не мог сообразить, радоваться ему или горевать: радоваться тому, что земляне понятия не имеют о медузах, или горевать о том же самом.

Зачитав уже известные им правила, господин Силва и его сосед достали три вида печатей — красную, зелёную и синюю — и принялись ставить клейма на шеи рабов. Красный цвет означал шахтёров, зелёный и синий — крепостных и подсобных рабочих.

— Слишком стар...

Силва покачал головой и, бормоча себе под нос, отвёл в сторону зелёную печать.

— Совсем молодой, но телосложение вроде ничего, пусть поработает полмесяца на пробу.

В ход пошла красная печать.

— Отлично, крепкий малый, самое то для шахты.

Он уже занёс красную печать, собираясь штамповать, как бедолага не сдержался и дважды кашлянул.

— Тьфу, доходяга!

Рабовладелец опустил штамп. — Ну и ладно, только обуза.

С этими словами он подозвал двух индейских слуг, указал на больного и сделал жест, изображающий удавку.

Увидев это, темнокожий грохнулся на колени и, рыдая, вцепился в ноги Силве:

— Я могу работать, я могу работать! Умоляю, не убивайте меня...

— Мои новые брюки, мои новые туфли! — Силва продолжал колотить его по затылку красной печатью. — Ах ты ж проклятая черномазая тварь, убери свои грязные руки!

Лицо чернокожего было разбито в кровь, но он всё равно мёртвой хваткой цеплялся за штанину рабовладельца, не желая отпускать:

— Умоляю, я не могу умереть, дома меня ждут жена и трёхлетняя дочурка...

Бам!

Мольбы оборвались на полуслове.

Брызнувшая кровь забрызгала штаны — выстрелил второй рабовладелец.

Все замерли на местах, в абсолютной тишине глядя на происходящее: шоколадного цвета руки медленно разжались и безвольно упали на землю. И не только руки.

Следующую минуту Тацио молча наблюдал.

Наблюдал за тем, как кровь смешивается с пылью, превращаясь в алую грязь; как двое индейских рабов легко подхватывают под руки убитого; как простреленное сердце умеет плакать совсем как восковая свеча.

Почему?

Почему европейские колонизаторы, подхватившие заразу, спустя считанные часы чудесным образом исцелялись, а чернокожий раб из-за пары кашлей не получал даже шанса на жизнь?

Люди всё-таки такие странные.

Спустя минуту окровавленная красная печать опустилась на плечо Морриса.

***

Тацио протянул руку.

— Не надо, только не ставь клеймо.

Тот, кого заклеймили, не имеет права болеть.

Он прижал подушечки пальцев к шее Морриса, и оставшаяся на коже кровь оставила ощущение липкой тяжести. Ему захотелось стереть её, но эта субстанция, точь-в-точь как сажа на его собственном лице, только сильнее размазывалась от любых попыток отмыться.

К некоторым вещам стоит хоть раз прикоснуться — и их уже не отчистишь до конца.

Словно на тебе лежит проклятие — неотвязное, преследующее по пятам.

Вот если бы была вода.

Только абсолютно чистая вода способна смыть накопленную за долгие годы грязь.

Когда холодная круглая поверхность коснулась его собственной кожи, он повернул голову: господин Силва ставил ему синюю печать.

Разные цвета означали, что им придётся жить в разных местах, есть и спать порознь с незнакомцами. Чего Тацио категорически не хотел.

— Нам нельзя расставаться, — заявил он Силве, переводя взгляд на лицо друга. — Моррис, мы не можем разлучиться.

— Здесь нет никакого Морриса, — сосед Силвы встал между ними, обращаясь к Тацио. — Теперь он Джим, а тебя зовут Робби.

Остальные чернокожие получили лишь порядковые номера.

Неужели у раба нет даже права на собственное имя?

— Робби пойдет с Джимом на шахту! — настаивал Тацио, не меняя решения.

...

Четверть часа спустя он уже находился в общем бараке вспомогательного медицинского пункта, где пять индейских женщин освободили для него койку на широких деревянных нарах.

Теперь Тацио ел и спал вместе с ними каждый день.

Постепенно он обнаружил, что коллективная жизнь на суше не так уж плоха, как ему казалось.

С двумя из этих женщин он мог общаться на языке майя, попутно обучаясь тому, как обрабатывать раны: сначала их промывали речной водой, а затем накладывали повязки из льняной и тонкой хлопчатобумажной ткани; в роли дезинфицирующего средства выступало вино, оставшееся на дне бутылок, которые допивали и прятали на дно шкафа рабовладельцы. По этой причине травмироваться здесь никто не смел.

По вечерам они усаживались в кружок и беседовали о том, как некогда ацтеки разгромили Текскоко, о подлинном чуде явления Гваделупской Богоматери Хуану Диего, а также о пирамиде Кукуилько, стертой с лица земли из-за вулканической активности.

Самым счастливым временем суток для Тацио здесь было утро.

Получив свою порцию горячего батата и маленькую пиалу каши из киноа, он усаживался на каком-нибудь чистом пятачке и принимался за еду. Ему нравилось ломать батат на кусочки и бросать их в кашу, проглатывая всё вместе со сладостью незнакомого происхождения.

Больше всего он ненавидел полдневное время.

В картофельную похлёбку добавляли чересчур много перца, а порой попадались и вовсе какие-то странные специи.

Господин Силва объяснял ему, что это делается для того, чтобы рабы не клевали носом — мол, если не хочешь есть острое, в следующий раз можно заменить еду порцией телесных наказаний для разнообразия. Поняв суть сказанного, Тацио прямо у него на глазах зачерпнул полную ложку жгучего перца чили и отправил в рот.

Спустя полмесяца к нему поступил первый пациент.

Сидя на маленькой табуретке в этом тесном, почти заброшенном лазарете, он предавался унынию от безделья.

http://bllate.org/book/28099/3399729