Утро снова началось с мясного супа. На этот раз Херберт тщательно снял весь верхний слой жира, так что жирность стала вполне умеренной.
Попивая бульон, Бай Жань думал о том, что местные жители каждый день питаются такой тяжелой пищей и при этом остаются абсолютно здоровыми — их желудки и кишечники поистине несокрушимы. Вспомнив же о собственном болезненном теле, он прикинул, что при таком рационе протянет здесь вряд ли больше пары дней и быстро отбросит конки.
Он повернулся к уплетающему мясо за обе щеки Херберту и спросил:
— Вам не надоедает каждый день есть мясо? Разве нет какой-нибудь другой еды, которую можно было бы использовать в качестве основного блюда?
Херберт ничуть не удивился этому вопросу — было очевидно, что Бай Жань совсем не жалует подобную жирную пищу. Зверолюд ответил:
— Другая еда есть, но большая ее часть не поспевает к зиме, зато в остальные сезоны съестного вдоволь. Обычно перед наступлением холодов всё, что хочется сохранить, сушат на зиму. Но сейчас дома ничего такого нет. Мне не по душе всякие пустяки, только от мяса появляются силы.
Увидев, как у Бай Жаня сначала загорелись глаза, а потом снова потухли и он вяло, без аппетита принялся цедить бульон, Херберт только усмехнулся.
— Я же сказал, что зимой ее мало, а не то что ее совсем нет. Чего ты нос повесил, будто я морю тебя голодом!
С улыбкой глядя на надувшегося Бай Жаня, он с легким вздохом покачал головой:
— Неудивительно, что ты такой худой, вечно нос воротишь от мяса. Разве так можно? Если у зверолюда нет крепкого здоровья, как он вообще собирается жить! И еще перебираешь тут. Я же бросил всего пару щепоток сушеных овощей, ты их все равно уже уплел, так что сколько миску ни ковыряй, больше их там не появится. Не оставляй мясо! Нужно есть мясо, чтобы расти крепким. Посмотри на себя, такая хрупкая силенок — любая самка тебя запросто на руки поднимет...
Бай Жань с возмущением повытаскивал из своей миски куски мяса, швырнул их в большую чашку Херберта и хлопнул ладонью по деревянному столу:
— Да когда ты уже наговоришься! Господи, откуда в тебе столько педагогического зуда? Клянусь, если бы ты не работал учителем, это было бы просто преступной расточительностью!
— Учитель? Это еще кто? — озадаченно переспросил Херберт, но тут же выбросил это слово из головы и продолжил: — Я вовсе не учу тебя жизни, просто у тебя дурные привычки. Сам подумай, ты же сейчас болен, тебе положено питаться сытной пищей, как можно перебиваться одними сушеными овощами? Я ведь весь жир из этого супа вытопил, сварил его на самом нежном мясе, почему ты не ешь? Без крепкого здоровья и болезнь будет проходить медленно!
Слушая нравоучения Херберта, Бай Жань невольно вспомнил монаха Сюаньцзана. Выходит, не каждый, кто скачет на белом коне, — принц, и далеко не у каждого с суровой внешностью ледяное сердце!
И ведь этот человек не просто болтал от нечего делать — обычно за ним не замечали особой разговорчивости, но стоило зайти на тему заботы о здоровье, как на него словно нападало какое-то наваждение. Он рассуждал с абсолютно серьезным видом, каждое его слово попадало в цель, и при этом он ни разу не повторился. Создавалось полное впечатление, что перед тобой профессор, читающий лекцию по строгой академической дисциплине, а вовсе не толкующий простые житейские истины.
В груди поднялась глухая волна безысходности. Бай Жань подумал, что всего за второй день пребывания в этом мире он израсходовал весь запас восклицательных знаков, припасенный на всю прошлую жизнь.
Подняв миску со стола, он залпом допил оставшийся бульон. Заметив довольное выражение лица Херберта, он не удержался и сам слегка улыбнулся уголкам рта.
Едва они успели убрать со стола, как в дверь кто-то начал барабанить. Именно барабанить — с силой и грохотом. И одновременно раздался звонкий голос:
— Херберт, отворяй скорее! Говорят, у тебя завелась самка, я пришел с ней поиграть!
Бай Жань озадаченно подумал: неужели это у них такие игры — приходить в гости и выбивать двери? Сам он уже был облачен в одежду Херберта: простою самодельную майку и короткие шорты, так что пресловутых продуваемых всеми ветрами шкур на нем не было, и это служило хоть каким-то утешением.
Майка представляла собой две сшитые вместе звериные шкуры с прорезанной посредине большой горловиной, напоминавшие мешок. Шорты же, бывшие на Херберте обычными короткими штанами, на Бай Жане висели едва ли не до колен. Потерев обнаженные руки и в очередной раз поразившись богатырскому телосложению зверолюдов, он посильнее запахнулся в одеяло — открывать дверь сейчас было бы самоубийством, ведь даже плотная шкура на входе не могла полностью защитить от пролезающего во все щели ледяного ветра.
Услышав стук, Херберт как раз наводил порядок на столе и направился к выходу, на ходу бросив Бай Заню:
— Это Ади из семьи Цяньли, очень забавный малый.
Судя по этому тону, Бай Жань решил, что за дверью скрывается живой и веселый мальчишка, и даже немного оживился.
Стоило двери приоткрыться, как в комнату ворвался звонкий голос. За пологом из шкур было видно какое-то шевелящееся выпуклое движение, словно кто-то гладил ее с обратной стороны:
— Ой, Херберт, ты и правда повесил эту шкуру! А я-то думал, раз она тебе без надобности, одолжишь ее мне в этом году! Какая прекрасная шкура... Ты проходи пока внутрь, а я тут еще немного поглажу...
Услышав это из комнаты, Бай Жань не удержался и фыркнул. Гость тут же высунул голову из-за полога, уставился на Бай Жаня и, обращаясь к стоявшему позади хозяю, затараторил:
— Цяньли, Цяньли, смотри! Это же не самка, это субсамка! Как здорово! И этот братик так красиво улыбается!
Совершенно игнорируя того, кто привел его сюда, гость стремглав бросился к кровати, сбросил обувь, вскочил на матрас и уселся прямо напротив Бай Жаня, во все глаза разглядывая его и приговаривая:
— Цяньли, ступай обратно, я буду играть здесь!
Настроение Бай Жаня в этот момент взлетело до небес. Больше всего на свете такой махровый домосед, как он, который не играл в онлайн-игры, не сидел на форумах и терпеть не мог выходить из дома, любил...
Милашек!
Огромные наивные глаза, пухлые алые губы, аккуратный вздернутый нос, маленький роток, каскад распущенных ниже пояса волос, шуба из шкур и пушистый темно-красный мех, обрамлявший шею — все это окружало крошечное, размером с ладонь личико с очаровательными детскими щечками.
Это был чистейший, стопроцентный образчик кавайного шота!
Ади тоже был в прекрасном расположении духа. С самого утра, едва проснувшись, он услышал, как в селении судачат о том, что Херберт принес на рассвете какую-то самку, и ему ужасно захотелось взглянуть на нее своими глазами. И хотя к самим самкам он особой симпатии не питал, считая их фигуры нескладными, любопытство пересилило, и едва покончив с завтраком, он заставил Цяньли притащить его сюда.
Но стоило переступить порог, как оказалось, что это субсамка! Какое счастье! К тому же этот братик выглядел невероятно мягким и добрым, да к тому же обладал именно таким личиком, о котором Ади всегда мечтал — крошечным, с остреньким подбородком!
Две пары сверкающих глаз уставились друг на друга: в одних плескалось изумление, в других — чистый восторг. Зрелище было донельзя комичным.
Цяньли со смешком покачал головой, глядя на выходки Ади — интересно, когда же его собственный суженый наконец повзрослеет? Заметив, как сильно Ади приглянулся субсамка Херберта, он поинтересовался:
— С каких это пор ты подбираешь таких людей? Чего же я ни о чем не знал? Когда планируешь свадебный ритуал? Все необходимое уже готово? У меня дома остался лишний топленый жир, если понадобится — заходи, возьми.
И тут же поддразнил друга:
— Надо же, обычно ты к самкам абсолютно равнодушен, а тут вдруг решился. Как это тебя угораздило?
Херберт не собирался скрывать правду от лучшего друга и, понизив голос, ответил:
— Его племя погибло, к тому же он бесплоден. Я не мог позволить ему сгинуть в одиночку, так что пусть живет у меня. Только ты уж молчи, Ади ничего не говори и другим тоже ни слова, боюсь, он расстроится, если узнает.
— Бесплоден? — Цяньли явно изумился. — Зрелые субсамки редко бывают бесплодными, может, целитель ошибся при осмотре?
— У него слабое здоровье, даже если бы он мог иметь детей, его организм просто не выдержал бы.
Тяжело вздохнув, Херберт оборвал этот разговор и похлопал Цяньли по плечу:
— Прокормить одного человека труда не составляет. Больше болтай об этом понапрасну, мы ведь знакомы всего два дня, какая еще пара, какой свадебный ритуал... Он услышит — и только разозлится.
— Если ты к нему ничего не чувствуешь, с какой стати приютил? Только не рассказывай мне сказки про внезапное благородство! — Цяньли бросил косой взгляд на Бай Жаня, увлеченно щебетавшего с его собственным сокровищем, и с легкой завистью в голосе произнес: — С виду такой мягкий, ласковый, и нрав покладистый. Эх, знал бы я, когда Ади станет хоть наполовину таким же послушным!
Лицо Херберта озарилось горделивой улыбкой, хотя в голосе прозвучало напускное равнодушие:
— Не сказать, чтобы прям совсем идеальный, но добрый и внимательный — это да.
В этой фразе так и сквозило хвастовство, отчего зависть Цяньли стала еще заметнее.
Замолчав, они оба перевели взгляд на устроившихся на кровати и оживленно о чем-то споривших двоих. Глаза Херберта остановились на озаренном улыбкой лице Бай Жаня. Черты его лица не отличались изысканной красотой, а рядом с ярким Ади он и вовсе казался самым обыкновенным, однако это ничуть не умаляло его собственного сияния. Сейчас бледность, вызванная болезнью, отступила, уступив место легком румянцу. Он был похож на те нежно-розовые весенние цветы: пусть и не ослепительно яркие, но исполненные особой, утонченной и чистой прелести. Так и хотелось заключить его в объятия, вдохнуть этот легкий, бодрящий аромат.
Взгляд Херберта непроизвольно стал еще мягче. В памяти всплыло лицо Бай Жаня в те первые мгновения, когда он принес его домой — бледное, без единого намека на нынешний румянец, покрытое дорожками прозрачных слез, с чуть синеватами губами. Но даже тогда от него исходила удивительно чистая аура, к которой хотелось прильнуть, которую хотелось безраздельно защитить и присвоить.
Херберт никогда раньше не испытывал симпатии ни к самкам, ни к субсамкам. И дело было вовсе не в том, что он к ним равнодушен, как полагала его тетушка, — просто ему еще не встретился тот самый человек.
Стоило ему повстречать Бай Жаня, как хватило всего двух дней. Если отбросить время безсознательного сна и отдыха, они и поговорить-то толком не успели. Бай Жань не обладал ослепительной красотой, его характер не был идеальным и бесконфликтным, как утверждал Цяньли, здоровье оставляло желать лучшего, за ним требовался уход, к тому же он не мог иметь детей — но Херберту было абсолютно всё равно, он просто чувствовал: это то, что нужно.
Может быть, все началось в тот момент, когда Бай Жань плакал без чувств, или когда он сжал его руку в поисках утешения, или когда впервые улыбнулся ему. А может, прямо сейчас. Но он понял — он влюбился.
В этот миг в душе словно распахнулось окно, впуская яркий свет. Переполнявшее сердце сладкое, до слез щемящее чувство было незнакомым, но оттого не менее понятным. Матушка ведь говорила: если рядом появляется кто-то, кто способен до отказа заполнить твое сердце, значит, пришла любовь.
Он не знал, ответит ли этот человек взаимностью. На лице застыло выражение тревоги и растерянности, за которыми, впрочем, отчетливо проступало глубокое, всепоглощающее чувство. Эта страстная буря в груди грозила выплеснуться наружу через глаза, заставляя его помимо всякой воли смотреть на улыбающегося юношу, начисто забыв обо всем на свете.
Бай Жань словно почувствовал этот взгляд. Он поднял голову, встретившись с Хербертом глазами — так, будто сумел прочитать в них каждое слово, — и вдруг улыбнулся. Всего на миг, после чего снова опустил взгляд, возвращаясь к болтовне с Ади.
Херберта словно током ударило. Увидев порозовевшие кончики ушей опустившего голову Бай Жаня, он почувствовал, как его сердце наполнилось до самых краев, и в этот момент ему больше не хотелось думать ни о чем на свете.
http://bllate.org/book/28520/3447999
Готово:
