Цинь Тяньхэн увидел Лайфу и поспешно подёргал за полу одежды стоявшего рядом человека:
— Дедушка, дедушка, смотри, скорее посмотри, под деревом маленькая собачка.
Цинь Тяньцзун не мог вставить ни слова, а может, просто не хотел, лишь молча кивнул.
Тот, кого они называли дедушкой, а именно глава Виллы Гусиного Пера — Цинь Ляньвэй, явно был человеком суровым и не склонным к шуткам. Он понизил голос и произнес:
— Ведите себя сдержаннее. Хватит весь день возиться с кошками да собаками, ведите себя как мужчины.
Хотя всё происходило с точки зрения Лайфу, Цзи Юэхуай видел Цинь Ляньвэя по-настоящему впервые.
Раньше он знал лишь, что старый хозяин виллы уже давно хворает и прикован к постели. Он и не предполагал, что десять лет назад, хотя герой уже и вступил в закатные годы, его несгибаемый стержень вовсе не ослаб.
В каждом движении Цинь Ляньвэя по-прежнему чувствовалось былое величие. Его старомодная рука, державшая саблю, была покрыта бурыми пятнами, а вены на ней вздулись узловатыми буграми. Во взгляде слегка помутневших глаз таился пронзительный холод.
Сабля же, висевшая у него на поясе, была не чем иной, как нынешним парадным оружием старшего господина.
Услышав это, Цинь Тяньхэн тут же послушался. Перестав обращать на Лайфу хоть малейшее внимание, он семенил следом за старым хозяином виллы, во всем беря с дедушки пример.
Цзи Юэхуай видел, что Цинь Тяньцзуну тоже очень нравится Лайфу — его взгляд неотрывно приковал к щенкуся, однако из-за дедушкиного авторитета мальчику пришлось нехотя отступить.
И когда Цзи Юэхуай уже решил, что оба они уходят, голову Лайфу кто-то легко погладил два раза.
Лайфу выскочила из кучи опавших листьев и настороженно оглянулась, но обнаружила, что это Цинь Тяньцзун вернулся обратно. Присев на корточки, он осторожно протянул руку и погладил её.
Лайфу была безумно рада. Она очень любила ластиться к людям, поэтому изо всех сил потёрлась своей пушистой головкой о руку Цинь Тяньцзуна, а еще принялась царапать лапкой его предплечье, подгоняя гладить еще.
Глаза Цинь Тяньцзуна блеснули, в уголках губ появилась улыбка, но он тут же подавил её, снова напустил на себя суровый вид и продолжил гладить щенка, тихонько приговаривая:
— В следующий раз принесу тебе что-нибудь поесть.
Лайфу гавкнула пару раз, соглашаясь.
С тех пор Цинь Тяньцзун время от времени навещал Лайфу, каждый раз принося ароматные куриные и гусиные ножки. Вот только из-за тяжелой учебы он не мог задерживаться надолго и всегда уходил в спешке.
Цзи Юэхуай, запрокинув голову и глядя на удаляющуюся в спешке спину, с сочувствием подумал, что в тот период Третьему молодому господину, должно быть, пришлось очень тяжело, когда он узнал, что практикует заброшенную технику владения саблей.
Отношения со стариком тоже стали немного ближе. Цзи Юэхуай слышал, как тот называл старика Старейшина Цзян.
К счастью, Цинь Тяньцзун был немногословен, а Старейшина Цзян молчалив, так что они вполне ладили друг с другом.
Но в один из последующих дней, с прибытием того самого письма, всё изменилось.
Старик развернул конверт. Чем дальше он читал, тем сильнее дрожали его руки, и в конце концов он почти не мог удержать невесомую бумагу. Обе его руки тяжело опустились вдоль тела.
— Дитя мое...
Не успела затихнуть речь, как он всем телом рухнул на землю, жадно и тяжело хватая ртом воздух. Трость с грохотом упала на пол, а Лайфу в панике заметалась, прыгая вверх и вниз.
Цзи Юэхуай был потрясен. Оказывается, тот вовсе не был немым.
Лайфу не умела читать письма, но Цзи Юэхуай понимал написанное, с трудом разбирая торопливый почерк.
Смысл сводился к тому, что его сын несколько дней назад скончался. Причиной стало то, что он предавался утехам в увеселительных кварталах и подорвал здоровье, а после пал с верхнего этажа в пьяном виде.
Нелепейшая и смехотворная смерть выпала на долю именно этого старика.
На следующий день на виллу прислали человека проверить его пульс. Цзи Юэхуай расслышал обрывки фраз и обрывков слухов, из которых сложилась полная картина.
Этот Старейшина Цзян носил имя Цзян Хайбо. Половину жизни он скитался по свету, и лишь в зрелые годы обзавелся единственным сыном. Однако жена умерла при родах и оставила его. С тех пор он дал обет молчания, поклявшись больше не произносить ни слова в память об усовершенствованной супруге.
А его сын оказался весьма смышленым, с отменными природными задатками и прекрасным потенциалом. Он поступил в секту, вызывавшую всеобщую зависть, и поговаривали, что всего за три года поднялся до ученика внутреннего круга, и его жгло неизмеримое будущее.
И вот некогда безгранично блистательный путь завершился столь жалким финалом, от которого цокали языки даже у прохожих, не говоря уже о его старом отце.
С той поры почтенный Старейшина Цзян словно лишился внутреннего стержня: ссутулившись, он целыми днями лежал на постели с поседевшими висками, растеряв весь жизненный дух — воплощение догоравшего светильника с исчерпанным маслом.
А хвост Лайфу, что всегда так гордо задирался вверх, с той поры поник. Она тихонько дежурила рядом со своим спасителем.
Даже Цзи Юэхуай невольно ждал в глубине души, что в один прекрасный день придет весть: мол, то письмо оказалось ошибкой, а его сын на самом деле живехоньк и продолжает оставаться учеником внутреннего круга, неуклонно продвигаясь по великому пути культивации.
Но увы, чуда не произошло. В следующий раз Старейшина Цзян получил лишь погребальный кувшин с прахом родного сына.
У Цзи Юэхуай сжало грудь от удушливой тоски, он не мог произнести ни слова и лишь следовал за Лайфу, наблюдая, как Старейшина Цзян увядает день ото дня, дряхлея подобно осенней листве, гонимой ветром.
Он думал, что оставшиеся дни пройдут спокойнее, но пути судьбы неисповедимы — на сей раз беда постигла саму Лайфу.
В пору малых холодов согбенный Старейшина Цзян сгорбившись выпускал у реки фонари мира и безопасности. Светящаяся бумага фонариков ярко отражалась в воде, разгоняя густую речную дымку.
— А Лин, Сюэнян, с тех пор, как мы втроем, всей семьей, запускали фонари мира, прошло уже полжизни.
Он бормотал про себя:
— Интересно, когда же мы воссоединимся... Скоро, уже скоро...
Долгое время спустя старик медленно поднялся на ноги, но вдруг оступился — поскользнувшись на влажном зеленом мху, он потерял равновесие и рухнул в реку.
Вода была неглубокой, но для дряхлого, доживающего свой век старца это стало смертельным.
У Лайфу был очень чуткий слух. Резко проснувшись, она стрелой вылетела из своей конурки к реке и без раздумий бросилась в ледяную воду.
На следующий день на рабочем столе Старейшины Цзяна появился еще один, чуть меньший по размеру кувшин с прахом.
Когда Цинь Тяньцзун вечером пришел навестить Лайфу и увидел урну с прахом, он всё понял без слов. Он молча стоял под деревом, где Лайфу так любила проводить время, не плакал и не шумел, простояв так очень долго, прежде чем уйти.
Цзи Юэхуай выпал из восприятия Лайфу и увидел, что та из пушистой белой собачки превратилась в ту самую песочную миниатюрную собачку, нарисованную тушью в самом начале.
Не зная, что и сказать, Цзи Юэхуай присел на корточки, собираясь погладить её, но перед глазами вдруг всё поплыло, и обстановка снова переменилась.
На пустой письменном столе зеленая нефритовая пресс-папье прижимала картину, выполненную в технике се-и. Точно такую же, как на чердаке: большая её часть была завершена, не хватало лишь одного мазка на ушке маленькой белой собачки во дворе.
До ушей донеслись горестные рыдания и суматошный топот шагов.
Цзи Юэхуай понял, что произошло. Пожав лапку Лайфу, он мягко произнес:
— Ничего страшного, я помогу тебе дорисовать ушко.
Он не умел рисовать, но, подняв кисть из беличьей шерсти, постарался вывести хотя бы сносный мазок.
Оглянувшись, он заметил, что ушко Лайфу на картине тоже оказалось исправлено. Однако та вовсе не выглядела довольной: продолжая вгрызаться в руку Цзи Юэхуая, она тянула его за собой, не позволяя уйти.
— Тяф-у...
Черные глазки Лайфу, похожие на бусины из цветного стекла, ярко блестели, когда она преданно смотрела на Цзи Юэхуая.
Цзи Юэхуай посмотрел на картину, затем на Лайфу и вдруг всё понял.
Взяв кисть, он добавил под деревом фигуру старика со спины, в широких одеждах и с просторными рукавами — на самом деле ему хотелось нарисовать его лицом к зрителю, но из-за откровенно скромных художественных навыков он побоялся испортить общее настроение и оставил всё как есть.
Лайфу радостно гавкнула два раза, повернулась, лизнула Цзи Юэхуая в ладонь, а затем с веселым прыжком нырнула прямо вглубь картины.
Цзи Юэхуай подумал: «Эх, если бы я пришел пораньше...»
Лайфу наверняка прождала здесь в одиночестве слишком долго, страстно желая, чтобы кто-нибудь помог ей сделать этот завершающий штрих. К счастью, еще не было слишком поздно.
— Цзи Юэхуай!
Голос Цинь Тяньцзуна донесся откуда-то издалека.
Цзи Юэхуай не мог понять, наяву ли это, и когда машинально обернулся, его запястье накрепко перехватили. В тот же миг мощный рывок вытащил его целиком из картины.
Приторный запах сырости и пыли подсказал ему, что он уже вернулся на чердак.
— Ты в порядке?
Встревоженный голос Цинь Тяньцзуна раздался над самой его головой.
Опрокинув голову в головокружении, Цзи Юэхуай увидел нахмурившиеся брови Цинь Тяньцзуна, растерявшего всю свою обычную невозмутимость.
На чердаке стоял полумрак. Цинь Тяньцзун стоял против света, его черты лица казались смазанными, а контур подбородка и скул отчетливо вырисовывался в лунном свете, но в глубине глаз бурлило неукротимое беспокойство.
Заметив, что Цзи Юэхуай молчит, Цинь Тяньцзун нахмурился:
— Ты не ранен?
— Всё в порядке, всё в порядке, — в глазах Цзи Юэхуая искрились звездочки, и он попытался объяснить: — Заходил помочь маленькой собачке нарисовать ушко...
—?
Цинь Тяньцзун в упор смотрел на Цзи Юэхуая, вопросительно приподняв брови — судя по всему, он счел, что тот бредит от помрачения рассудка, но тут же сообразил: — Ты говоришь о той собачке... Лайфу?
Цзи Юэхуай кивнул:
— Да, она ушла очень довольной, а еще я нарисовал туда Старейшину Цзяна... Уэ...
Цинь Тяньцзун остолбенел.
Из-за перемещений между миром картины и реальностью Цзи Юэхуаю стало дурно, и, ухватившись за плечо Цинь Тяньцзуна, его начало неудержимо тошнить.
Цинь Тяньцзун протянул руку, собираясь поддержать его, но Цзи Юэхуай, заметив это, поспешно хлопнул его по руке, останавливая:
— Не надо, Третий молодой господин, если меня вырвет прямо на ваши руки, я ведь тогда буду тысячекратно виноват перед небесами...
Цинь Тяньцзун слегка нахмурился:
— Я не настолько изнежен.
Улыбнувшись, Цзи Юэхуай ответил:
— Я знаю, но я ведь тоже не хрустальный.
Цинь Тяньцзун лишился дара речи, но в конце концов махнул рукой на споры. Взвалив Цзи Юэхуая на спину, он спустился с ним с чердака и, сняв верхнюю одежду, постелил её под него для отдыха.
— Третий молодой господин, ты только что вернулся? — закрыв глаза, спросил Цзи Юэхуай.
Цинь Тяньцзун глухо угукнул в ответ.
— Заметил, что меня нет, и потому отправился искать?
Цинь Тяньцзун снова промычал утвердительно.
— Заставил тебя поволноваться, — промолвил Цзи Юэхуай. — Ах да, я ведь еще не успел официально поздравить тебя.
— Сейчас тоже не поздно.
Цзи Юэхуай поджал губы с улыбкой:
— Хорошо, тогда Юэхуай поздравляет Третьего молодого господина Виллы Гусиного Пера с завоеванием первого места! Сокрушившего свирепого тигра Южных гор и повергшего дракона Северного моря — поистине выдающегося героя нашей эпохи...
Цинь Тяньцзун тихонько хмыкнул и вынес оценку:
— Несколько преувеличенно.
Цзи Юэхуай искренне возразил ему:
— В моих глазах всё именно так, ничего не поделаешь.
— Чуть не забыл, сегодня я сварил суп из белых грибов и семян лотоса — он сладкий и очень вкусный. Вернемся, подогреем, и выпьем вместе, идет?
— Угу.
— Ну тогда пойдем...
— Я понесу тебя.
— Вот здорово, тогда побеспокою Третьего молодого господина... Уэ...
Летняя ночь.
— Хозяйка, почём у вас это вино Цинъцзю?
— Двадцать вэней за кувшин. Ой, гость дорогой, и вовремя же вы зашли — эта партия вина отличается чистым, густым и мягким вкусом, идет нарасхват, осталось совсем немного.
http://bllate.org/book/28536/3449703
Готово:
