Готовый перевод Record of a Hundred Ghosts Ascending / Хроники вознесения ста призраков: Путь к бессмертию: Глава 5

Глава 4. Убийство Будды (часть 4)

Под горным утёсом крики раздавались один за другим.

То тут, то там слышалось:

— Бодхисаттва Яньван явил чудо!

Затем:

— Молю Бодхисаттву Яньван защитить моего ребёнка, чтобы он поскорее исцелился и не страдал от болезней и боли!

Потом:

— Молю Бодхисаттву Яньван восстановить справедливость для простого народа!

А следом:

— Молю Бодхисаттву Яньван о защите: пусть северные варвары-иди сы больше не поднимают войска, а пригородное начальство — не вводит новые повинности и налоги.

Кто-то даже приговаривал:

— Молю Бодхисаттву Яньван сжалиться надо мной и послать красивую и хозяйственную жёнушку.

Всего не перечесть: о чём только ни просили, в этих мольбах было абсолютно всё.

У Лу Шэна от холода посинели губы. Достав из походной сумы на боку коня волчью шубу, он накинул её на плечи, нахмурился, глядя на смутный образ Будды, и в душе невольно почувствовал некоторое недоумение.

А вот Байли Сяо был прост душой и тихонько протянул:

— Неужели… и впрямь чудо явилось? А те многочисленные дела обезглавленных трупов в городе, неужели они тоже…

На красивом лице Лу Шэна постепенно проступила решимость сквозь следы колебаний, и он твёрдо произнес:

— За убийство полагается платить жизнью. Будь то божество, демон или злой дух — всех до единого схватим и привлечем к ответу по закону.

Позади него колёса с треском прокатились по гравийной дороге, и раздался голос молодого господина Се. В его словах слышалась сплошная усмешка, но всё же они были преисполнены едкой иронии:

— У кафола Лу амбиции немалые, только вот повстречайся он с демоном — и мигом расстанется с жизнью.

Лу Шэн повернул голову и увидел, что бамбуковая шторка в окне повозки наконец поднялась. Се Жун, с мокрыми прядями распущенных волос (он уже сменил пропитанное грязной водой чёрное верхнее платье), кутался в белоснежную меховую накидку, подперев рукой подбородок. Его осанка и вид были столь благородными, что он вполне заслуживал звания красавца.

Вот только слова его звучали излишне колко.

Лу Шэн лишь усмехнулся:

— Молодой господин Се, прошу простить Лу за дерзость, но сын богатой семьи не садится под опасной крышей — впредь извольте не ввязываться в дела об убийствах.

Се Жун холодно усмехнулся, но спорить с ним не стал. Его узкие глаза с сияющим блеском переметнулись на статую Будды среди скал. Слушая, как крестьяне бормочут молитвы бодхисаттве, выставляют курильницы с благовониями, сооружают временные навесы для молитв и воскурения фимиамов, он невольно рассмеялся ещё непринуждённее и вновь заговорил:

— Лу Шэн, а знаешь ли ты, какому именно божеству принадлежат глиняное изваяние в храме и этот лик Будды на склоне горы?

Лу Шэн остолбенел:

— Я в этом деле совершенно не разбираюсь… Все кругом твердят, что это Бодхисаттва Яньван. Разве не он исцеляет недуги?

Се Жун пояснил:

— У бодхисаттвы на голове лотосовая корона. Эти две статуи хоть и расплывчаты, но если присмотреться внимательно, можно заметить, что на голове нет никакой короны, напротив, макушка округлая и выпуклая, словно драгоценная жемчужина. Это называется завитками волос, закрученными вправо.

Лу Шэн растерянно переспросил:

— И что с того?..

Брови Се Жун слегка нахмурились, и он продолжил:

— Глупец! В храме открыто поклоняются Бхайшаджьягуру — Татхаге Лазуревого Сияния, равному по величине и значению самому Татхаге Великого Солнца. Его ещё называют Буддой Медицины, и к Бодхисаттве Яньван он не имеет никакого отношения. Люди повторяют чужие глупости, не пытаясь докопаться до сути, да ещё и именуют самого Будду бодхисаттвой. Такой фарс редко встретишь в Поднебесной.

Лу Шэн по-прежнему ничего не понимал:

— И что?..

Се Жун наконец перевёл взгляд обратно на лицо Лу Шэна, уголки его губ слегка приподнялись, однако он тут же опустил бамбуковую шторку. Повозка тронулась с места и на этот раз уехала по-настоящему.

Байли Сяо вздохнул:

— Старший брат Лу, а я всё понял. Молодой господин Се сказал: гнилое дерево не вытесать.

Лу Шэн подумал про себя, что он и восьми бессмертных, переправляющихся через море, толком не отличит друг от друга, куда уж ему разбираться в этих заморских монахах? Ему оставалось лишь сделать мягкое замечание:

— Меньше болтай.

Внизу горы он разыскал старосту села Склон Десяти Ли и приказал ему отправить двоих крепких мужчин сторожить место происшествия в полуразрушенном храме. Только после этого он вместе с Байли Сяо вернулся в Управление Цинмин, чтобы доложить о случившемся и поручить расследование. Несмотря на то, что он тревожился об этом деле, ему всё же пришлось сначала вернуться домой в квартал Юэчжао и переодеться в сухую одежду.

Родители Лу Шэна скончались рано, и ныне он жил вместе со старшим братом Лу Юанем. Брат был старше его на шестнадцать лет, уже много лет как был женат, но детей до сих пор не нажил. К Лу Шэну же он относился как к родному сыну, воспитывая и заботясь о нём — поистине старший брат заменял отца, а старшая невестка — мать. Семья Лу была простой, наложниц не держала, и жили они втроём в полном согласии и радости. Лу Юань очень любил своего единственного младшего брата, и единственным поводом для недовольства было лишь то, что Лу Шэн, несмотря на все уговоры, упрямо пошёл в армию.

Лу Юань выбрал гражданскую службу и служил при ведомстве старшего цензора в должности главного счетовода, ведая рыночными сборами за скот и лошадей. Во времена Южных династий обстановка в стране была неспокойной, при дворе плелись коварные интриги, и каждый шаг на государственной службе таил смертельную опасность. Лишь те, кто служил в армии, ходили по лезвию ножа, и только у него, счетовода, день за днём имевшего дело лишь с деньгами и зерном, служба была самой тихой и безопасной.

Их покойный отец Лу Чжань некогда тоже служил младшим офицером в гвардии Юйлинь, но пал смертью храбрых четырнадцать лет назад во время похода против Жужаней. Мать и без того отличалась слабым здоровьем, вечно живя в страхе и тревоге, а страшная весть окончательно подкосила её — пролежав несколько месяцев в постели, она испустила дух. Умирая, она крепко сжимала руку старшего сына, заливаясь слезами и неустанно наставляя его:

— Лучше быть собакой в эпоху мира, чем человеком в смутное время. Юань-эр, умоляю, позаботьсь о Шэн-эр. Мать не просит вас прославить наш род и предков, я молю лишь об одном: чтобы вы, два брата, прожили жизнь в мире и безопасности.

Лу Юань обладал мягким и честным нравом, а материнские заветы как раз и были тем, чего он сам желал больше всего на свете, поэтому он охотно дал обещание. С тех пор он окружил младшего брата всевозможной заботой, и уже в шесть лет отдал его учиться в академию Сунфэн.

В детстве Лу Шэн показывал неплохие успехи и даже приглянулся знаменитому господину Шуй Юэ, который принял его в свои ученики. Если бы он усердно учился целых десять лет, имея за спиной отца-героя, павшего за родину, и брата-счетовода, а затем получил бы рекомендацию от самого господина Шуй Юэ, то, несмотря на простое происхождение, с лёгкостью получил бы один из средних чинов третьей категории — и будущее его было бы обеспечено и безоблачно.

Но кто бы мог подумать, что с возрастом Лу Шэн, наслушавшись героических историй о гибели отца в бою, загорится идеей пойти в армию. Более того, господин Шуй Юэ передал его своему близкому другу, и с тех пор Лу Шэн отправился постигать боевые искусства под началом генерала Вэй Су.

В шестнадцать лет он закономерно вступил в ряды гвардии Юйлинь, а теперь дослужился даже до кафола.

Лу Юань всякий раз горько и гневно отчитывал его за это, но Лу Шэн лишь успокаивал его:

— Старший брат, нынче Южные династии клонятся к закату: на севере Центральные Равнины терзают пять варварских племён, а с юга границы тревожат Жужани. Если каждый станет молить лишь о собственном спокойствии, то кто же будет защищать это самое спокойствие? Пусть я всего лишь простой смертный и не обладаю великим талантом спасти Поднебесную голыми руками, но я должен приложить хоть капельку усилий, чтобы не опозорить имя отца. К тому же… господин Шуй Юэ сам сказал, что у меня нет таланта к учебе, и больше не пожелал меня учить. К тому же ты пошёл по гражданской части, а я занялся боевыми искусствами. Мы вдвоём сильны и в науках, и в ратном деле. Узнав об этом, наши покойные папа и мама непременно бы обрадовались.

Лу Юаня от его бестолковой болтовни и упрямства вечно начинала болеть голова, но впредь он и впрямь стал ругать его куда реже.

К счастью, на этот раз, когда Лу Шэн вернулся домой, старший брат всё ещё находился на заседании в резиденции старшего цензора. Зато старшая невестка, госпожа Чжоу, проявив доброту, тут же разволновалась, увидев насквозь промокшую одежду деверя. Она поспешно велела служанке приготовить горячую воду для купания, а сама лично сварила имбирный отвар и заставила Лу Шэна выпить целых две большие чашки, прежде чем отстать от него.

Лу Шэн с малых лет терпеть не мог вкус имбиря, а теперь ему и вовсе пришлось пить его как горькое лекарство. Сморщившись, он осушил обе чашки и поскорее сбежал в боковую комнату мыться.

На утренней перекличке Лу Шэн ознакомился с отчётом, который судмедэксперт составил после ночного осмотра трупов. Теми двумя погибшими оказались сирота по фамилии Чжао — Чжао Лань, а также племянник Ду Да из переулка Байшуй — Ду Гао. Их шеи были сломаны, раны нанесены острым клинком. Способ расправы напоминал два предыдущих дела об обезглавливании, однако убийца, то ли внезапно выбившись из сил, то ли испытав внезапное раскаяние, срубил головы лишь наполовину и бросил начатое на полпути.

Лу Шэн задумался. Советник Лю стоял рядом и докладывал:

— Кафол Лу, все три дела по совпадению расследовал судебный медик Бянь Цин. Сравнив раны погибших, он пришёл к выводу: во всех трёх случаях убийца пользовался одним и тем же орудием убийства, судя по всему, даже тем же самым клинком. Эти двое были убиты в спешке, потому злоумышленник нанёс удар наспех и сразу сбежал. При обычных обстоятельствах непременно удалось бы отыскать хоть какие-то зацепки, но, к несчастью, сильный дождь уничтожил все улики.

Бянь Цин уже более тридцати лет работал судебным медиком, и глаз у него был намётанный и острый. Если уж он делал столь категоричный вывод, значит, тот был верен на восемьдесят или девяносто процентов.

Цзи Чун сидел, скрестив ноги, в кресле великого мастера с видом глубоко погруженного в раздумья человека и бормотал:

— Странные порядки у этого бодхисаттвы — обычному человеку не понять.

А вот Байли Сяо высказал иное мнение:

— По скромному мнению этого подчиненного, Чжао Лань и Ду Гао наверняка пали жертвами подлых злодеев, чем и прогневали бодхисаттву. Именно поэтому вчера и случилось горное знамение, призванное устрашить негодяев. Нынче в радиусе ста ли вокруг Цзянье только и разговоров об этом, а богатые семейства даже собирают добровольные пожертвования, чтобы восстановить храм Бодхисаттвы Яньван. Если бы не оцепление гвардии Юйлинь вокруг Склона Десяти Ли, там уже давно яблоку негде было упасть от толпы зевак.

Лу Шэн слегка удивился:

— Слухи распространяются так быстро?

Следом он горько усмехнулся: в нынешние смутные времена, когда страна катится в пропасть, а со всех сторон подстерегают внешние враги, простолюдины охвачены тревогой и волей-неволей начинают ещё больше верить в богов и Будду.

В его голове клубился такой запутанный ком загадок, что от этого становилось невыносимо тяжело. В конце концов он захлопнул досье, велел подчиненным заниматься своими обязанностями, после чего покинул ведомство и отправился с визитом к Се Жуну, как и договаривались.

Переулок Чжуцзе был аккуратно вымощен зелёным камнем, на нём не было ни единой травинки, а царившая там тишина казалась абсолютной. Прохожие выглядели безупречно одетыми, даже слуги носили изящные наряды — с первого взгляда могло показаться, что династия всё еще процветает, а в четырёх морях царит мир и благополучие. А вот измождённые голодом и оборванные бедняки с нищими были тщательно отгорожены от этого благополучия.

Неподалёку от моста Ломацяо стояла усадьба: по обе стороны от чёрных лакированных ворот притаились каменные львы, играющие с шарами, а на закреплённой у входа деревянной доске, покрытой золотым лаком, красовался всего один иероглиф — Се. Надо полагать, это и было поместье того самого молодого господина.

Лу Шэн поднялся по каменным ступеням и едва успел коснуться пальцами дверного кольца, как тяжёлые створки со скрипом приоткрылись, образуя узкую щель.

Опустив взгляд в изумлении, он увидел выглядывающее из щели заплаканное личико — это была служанка Жо Дие.

Маленькая девчонка захлопала глазами, но в её взгляде уже не было прежней бойкости и живости. Она звонко пролепетала:

— Господин кафол, хозяин велел передать вам, что он уехал из поместья.

Лу Шэн приподнял бровь и удивлённо спросил:

— Я ведь ещё даже не постучал, откуда ты узнала, что кто-то у ворот?

Жо Дие тихонько фыркнула, переполненная гордостью:

— Мой господин знает всё на свете и видит насквозь любые тайны.

— Вот как? — Лу Шэн с улыбкой скрестил руки на груди. — Молодой господин Се обладает божественной проницательностью, и это вызывает восхищение. Когда же и где он отдал тебе этот приказ?

Жо Дие ответила:

— Только что, в цветочной беседке, господин как раз занимался живописью!

Девчонка сболтнула это не подумав, после чего залилась краской, смущенно замялась и добавила:

— Сначала он рисовал… а теперь вот уехал…

Лу Шэн мысленно вздохнул: этот Се Жун и вправду оказался человеком непростым. К счастью, у него имелся ответный план, и он по-прежнему с улыбкой обратился к Жо Дие:

— Я принёс твоему господину подарок. Если он не пожелает его взять, мне придется забрать его обратно.

Жо Дие подняла личико и полюбопытствовала:

— Какой еще подарок?

Лу Шэн извлек из-за пазухи нефритовое подвесное украшение из чёрного нефрита, на мгновение мелькнул им перед глазами служанки и тут же спрятал обратно.

Глаза Жо Дие округлились:

— Так это господин кафол подобрал… — она внезапно умолкла, торопливо распахнула ворота настежь и, стоя у входа, заулыбалась: — Господин молодой господин просит кафола войти.

Шагнув за ворота, Лу Шэн в задумчивости оглядывал Жо Дие. Разумеется, эта служанка не посмела бы принимать решения самостоятельно — надо полагать, она получила от Се Жуна знак пригласить его внутрь. Только вот каким образом был подан этот знак, если он сам не заметил ни малейшего движения?

Ведомый Жо Дие, он миновал лунные ворота и крытые галереи и наконец отыскал Се Жуна в цветочном павильоне в самом углу двора.

Се Жун был одет в чисто-белые даосские одежды, его густые чёрные волосы по-прежнему небрежно спадали на спину, лишь в середине они были перехвачены несколькими витками белой шёлковой ленты, чтобы пряди не падали на глаза. В этот момент он держал в руке кисть с волчьим ворсом и размашисто водил ею по рисовой бумаге, оставляя жирные мазки. Писал он без малейших раздумий, на одном дыхании, а потому невероятно быстро.

Когда он вот так сосредоточенно предавался живописи, весь его облик казался поистине безупречным и чистым, словно нефритовое дерево в лучах заката, вызывая у окружающих невольное чувство собственной ничтожности — казалось, даже стоять с ним рядом было сродни святотатству.

Внимание же самого Лу Шэна полностью приковал пейзаж, рождавшийся под его кистью: среди клубящихся туманов и облаков высились горные вершины, а бурный водопад низвергался с небес с мощью грома и молнии, впадая в полноводную реку, которая катила свои воды к самому горизонту, сливаясь с бесконечным небом.

Оттенки скал были сухими и тёмными, воды — густыми и чернильными, тумана — мутноватыми, а неба — чистыми. Всё гармонично перетекало друг в друга, мазков кисти не было видно вовсе, а художественный замысел поражал своей грандиозностью и умиротворённой древностью.

Только когда Се Жун отложил кисть, Лу Шэн пришёл в себя, глубоко вздохнул и произнёс:

— Вдохнуть в горы душу, наделить воды духом, обладать столь непревзойденным талантом… Не вы ли, почтенный, тот самый молодой господин Цяньшань?

Однако Се Жун слегка нахмурился и плеснул остатки туши из тушечницы прямо на свиток. От этого потрясающего воображения произведения искусства осталась лишь наполовину испачканная кляксами мазня, после чего он холодно бросил:

— Пустые домыслы… Оставим пустые разговоры, возвращай нефрит.

Лу Шэн невольно кашлянул, чтобы скрыть неловкость. Этот молодой господин Цяньшань был одинаково искусен и в каллиграфии, и в живописи. Все видели его картины, но никто не знал его в лицо. При этом его мастерство отличалось столь глубоким и зрелым совершенством, что даже господин Шуй Юэ, некогда служивший наставником императора, искренне восхищался царившей в тех полотнах атмосферой — чистой, отрешенной и одинокой, словно не от мира сего.

И уж точно такую картину не мог написать избалованный знатный юноша, живущий в роскошном особняке.

Лу Шэн был вынужден улыбнуться:

— Я ведь даже не присел и глотка чаю не сделал, а молодой господин уже ведёт разговор с позиции грабителя… Разве это подобает правилам гостеприимства?

Се Жун сохранял суровое выражение лица:

— Садись. Чай.

Лу Шэн занял место. Служанка в синем платье подала ему чашку. Поднеся к губам белоснежную, тонкую, как бумага, фарфоровую чашечку и сделав первый глоток, Лу Шэн почувствовал, как во рту разлился сладковатый аромат, увлажняющий горло, и искренне похвалил:

— Прекрасный чай.

Се Жун отнёсся к похвале крайне небрежно и лишь бросил:

— Угу. Отдавай.

http://bllate.org/book/29224/3550045