Глава восьмая. Любовь и страсть
Моя жизнь вовсе не так дорого стоит, кроме владения легкими шагами да игры на цице, я ничего не умею, — холодно произнес Фан Тинцзюнь. — Если князь считает, что я гожусь на то, чтобы обменять мою жизнь на жизнь одного из ваших прославленных полководцев, это для меня большая честь.
Хубилай подошел к Фан Тинцзюню, ухватил его за подбородок и заставил поднять глаза, чтобы встретиться с ним взглядом. Увидев его бледное лицо, сплошь покрытое грязью, исполненное растерянности и глубокого изнеможения, Хубилай внезапно разжал пальцы и с усмешкой бросил:
— Я просто пошутил, с чего бы мне не спасти его?
Пройдя мимо Фан Тинцзюня, он тихо добавил:
— Впрочем, не забывай, что отныне твоя жизнь принадлежит мне.
Фан Тинцзюнь с бесстрастным лицом выслушал его слова, провожая взглядом удаляющуюся фигуру, а уголки его губ тронула едва заметная улыбка. Он холодным взором следил за суетой армейских лекарей, которые то входили, то выходили из шатра; лица их становились все более мертвенно-бледными, а пиалы с лекарствами несли одну за другой.
Не прошло и двух часов, как Хубилай заглядывал уже раза три-четыре, и выражение его лица делалось все мрачнее.
— Судя по всему, генерал Сюэ поражен некоей разновидностью ядовитых испарений под названием персиковая миазматическая хворь. Это редкий яд из земель мяо, который активизируется по весне; лица пораженных им людей отливают персиково-красным цветом, и обычные лекарства здесь бессильны. Исцелить его может лишь особый ритуал в исполнении местных жрецов-знахарей народа мяо, — шепотом доложил Хубилаю средних лет лекарь.
Хубилай раздраженно махнул рукой, велев им убираться. Долго вглядываясь в лицо Сюэ Ичжи, он наконец повернулся к Фан Тинцзюню. Прищурившись, Хубилай посмотрел на него свирепым взглядом, в котором, однако, проступало какое-то сумбурное смятение. Внезапно он рывком повалил Фан Тинцзюня на землю и придавил всем телом. Тот на мгновение опешил, не понимая, с чего это Хубилай вдруг вздумал вести себя подобным образом.
Глубоко вздохнув, Хубилай устремил на него взгляд и медленно опустил руку на шею Фан Тинцзюню:
— А ты знаешь, что Сюэ Ичжи — на самом деле мой младший брат? — сквозь зубы процедил он. — В моем сердце есть лишь один такой брат.
Взгляд его становился все яростней, рука давила все сильнее, а в глазах роились все более сложные мысли.
Правой рукой Фан Тинцзюнь вцепился в его сжимающуюся на горле руку, а левой схватил за ворот одежды Хубилая, дыхание его стало частым и прерывистым. Раздался резкий звук разрываемой ткани — он сорвал с груди Хубилая переднюю часть одеяния.
Увидев яростно трепещущие длинные ресницы Фан Тинцзюня и его изящные брови и глаза, Хубилай помимо воли ослабил хваку. Наполовину припав к земле, Фан Тинцзюнь зашелся в кашле, лихорадочно соображая, как обуздать чувства Хубилая. Но тот вдруг вновь грубо перевернул его на спину, и Фан Тинцзюнь невольно вздрогнул, заметив полыхнувший краснотой взгляд мужчины. Едва он попытался раскрыть рот, как Хубилай уже склонился над ним, запечатав ему губы поцелуем. Подобно дикому зверю, он впился в губы Фан Тинцзюня, невнятно выкрикивая его имя, а обе руки уже нетерпеливо принялись срывать с него одежду. В этот момент Фан Тинцзюнь испытал одновременно испуг и ярость — такого поворота событий он совершенно не ожидал. Пытаясь всеми силами остановить все более безумные движения Хубилая, он судорожно обдумывал план побега.
Однако Хубилай, казалось, полностью утратил терпение: от попыток раздеть Фан Тинцзюня он перешел к тому, что просто разорвал его одежды. В глубине души Фан Тинцзюнь понимал, что убить Хубилая проще простого, но это полностью разрушит весь его замысел. Охваченный паникой, он вдруг истошно завопил:
— Сюэ Ичжи, Сюэ Ичжи, спаси меня!
Стоило этим словам слететь с его губ, как оба замерли. Они невольно повернули головы к лежащему на постели Сюэ Ичжи и увидели, что тот, словно услышав этот зов, отчаянно мотает головой, что-то неразборчиво бормоча. Сквозь хрип отчетливо проступали все те же четыре слова: не смей трогать Тин Цзюня.
Фан Тинцзюнь выкрикнул его имя совершенно импульсивно, он и сам не ожидал, что в подобный момент вспомнит именно о Сюэ Ичжи, которого сам же и опоил ядом. Тяжело дыша и сверкая покрасневшими глазами, Хубилай посмотрел на бесчувственного Сюэ Ичжи, после чего резким движением вскочил на ноги и вылетел из шатра.
Фан Тинцзюнь с облегчением выдохнул, поднялся и, постояв какое-то время у изголовья кровати Сюэ Ичжи, тихо произнес:
— Спасибо.
В своем шатре Хубилай метался из стороны в сторону, точно загнанный в ловушку зверь. Он чувствовал, что потерял контроль над собой, чего с ним отродясь не бывало. Он всегда умел скрывать чувства за внешней невозмутимостью и даже перед лицом рушащейся горы сохранял бы спокойствие, но сейчас он сорвался из-за какого-то полусформировавшегося ханьского юнца! Он и сам не мог описать то, что к нему чувствовал: тут было и восхищение, и зависть со злобой, и страх, и даже капля влечения вперемешку с почти непреодолимой жаждой обладания.
Полог шатра откинулся, и Хубилай раздраженно рявкнул:
— Прочь!
— Князь, срочное секретное донесение!
Обернувшись, Хубилай увидел своего ханьского советника Хао Цзина.
Глубоко вздохнув, Хубилай взял письмо, нахмурившись, пробежал глазами несколько строк, швырнул его в сторону и презрительно фыркнул:
— Каган прислал седьмого брата Ариг-бугу забрать ту самую карту местности Дали.
Князь, раз каган отправляет Ариг-бугу за военной картой, судя по всему, он не желает, чтобы вы вели войска на Сун через Юньнань.
У Хао Цзина было бледное лицо и несколько редких волосков на подбородок, придававших ему сходство с конфуцианскими учеными. На вид он казался хрупким книжником, но обладал незаурядным умом и решительностью, являясь одним из важнейших советников в окружении Хубилая. Заметив, что князь молча хмурится, он с улыбкой произнес:
— К чему князю предаваться кручине? На самом деле это благое дело.
Хубилай приподнял бровь, и в его глазах промелькнуло недоумение.
— Князь, обойти Сычуань и двинуться на Юньнань для удара по Сун — задача вовсе не простая. Хотя вам и удалось тысячью конных всадников покорить Дали, Южная Сун — далеко не крошечное Дали. Если вести армию на Сун через Юньнань, во-первых, линии снабжения окажутся слишком растянутыми, а во-вторых, в Сычуани множество горных крепостей, которые легко оборонять и трудно штурмовать. Избрав юньнаньский путь, вы с легкостью можете оказаться под ударом с тыла и с фронта.
Заметив, что Хубилай погрузился в раздумья, советник продолжил:
— Князь, ханьские военные стратеги изрекли: одержать победу без боя — высшее из всех возможных искусств.
Хубилай легко улыбнулся и спросил:
— И как же выглядит эта победа без боя?
Улыбнувшись в ответ, Хао Цзин тихо проговорил:
— Ныне положение таково: всё, что позволяет князю, не вступая в сражения, в итоге достичь поставленной цели, и есть победа без единого удара.
Видя, что Хубилай улыбается и молчит, он осмелился добавить:
— Этим объектом без боя может стать Южная Сун, может — седьмой князь Ариг-буга... да даже сам каган.
Уголки губ Хубилая изогнулись, он крутанул на пальце нефритовое кольцо-архир и усмехнулся:
— Не будь ты, советник Хао, моим верным сподвижником столько лет, я бы решил, что тебя подослали ханьцы для осуществления плана разобщения.
Хао Цзин испугался не на шутку, тут же опустился на колени и выпалил:
— Ничтожный переполнен чистейшей преданностью князю, и небеса тому свидетели!
Хубилай усмехнулся:
— Поднимайся, незачем так пугаться! Вы, ханьцы, придаете огромное значение стратегиям, что само по себе достоинство, но именно из-за этого вы и оказались расколоты на части, а беды пришли изнутри собственных стен. Хитростями и планами пользоваться можно, но в меру, сообразуясь со временем и людьми.
Гнев Хубилая на самом деле вспыхнул лишь на мгновение. Он прекрасно понимал, что в нынешнем положении обладать действенной стратегией — все равно что держать в кулаке тысячеглавую армию.
Хао Цзин отлично знал нрав этого князя. Уловив перемену в выражении его лица, он тут же нашел, что сказать:
— Седьмой князь давно и тайне поддерживает связи с могущественным сановником Южной Сун Цзя Сидао, а теперь заручился еще и поддержкой родовой знати. Вы действуете прямо и открыто, но много ли на свете людей с ясным рассудком? Придворные лизоблюды привыкли лишь повторять чужие слова вслед за толпой. Захват Юньнани — величайший подвиг, но он неминуемо станет поводом для сплетен и пересудов недоброжелателей. Если же вы станете слепо добиваться личной безупречности... смею дерзнуть сказать, князь, ваши великие замыслы и гегемония рискуют превратиться в воду, носенную решетом.
В глубине глаз Хубилая мелькнул холодный блеск. Обернувшись, он легким движением провел ладонью по стоявшему на подставке боевому мечу и бесстрастно произвел:
— Каков же твой совет?
У Хао Цзина дрогнули веки, но, стиснув зубы, он выдавил:
— Князь, ханьцы сильны стратегиями — в этом их успех, в этом же и крах. Но эти стратегии нарабатывались ханьцами тысячелетиями, и каждая из них — истина на все времена... Князь, одна из таких гласит: прежде чем отражать внешнюю угрозу, следует навести порядок внутри страны.
Помолчав с мгновение, Хубилай произнес:
— Есть ведь и еще одна поговорка: нет злых дел, на которые не пойдет великий муж, верно?
— Князь мудр.
Обойдя Хао Цзина кругом, Хубилай с легкой усмешкой бросил:
— А знаешь ли ты, что за одни лишь эти слова я мог бы прямо сейчас предать тебя смерти?
Хао Цзин принялся истово бить земные поклоны:
— С тех пор как я последовал за князем, моим заветным желанием было помочь вам воплотить грандиозный замысел объединения Поднебесной. Правители и сановники Южной Сун глупы и порочны, у власти стоят казнокрады, столетиями не утихают войны, простой народ скитается в изгнании, людям нечего надеть и нечего бросить в рот. Если вы сумеете объединить Срединную равнину и положить начало эпохе светлого правления, ничтожный умрет без малейшего сожаления.
Протянув руку, Хубилай поднял Хао Цзина на ноги и вздохнул:
— О Хао Цзин, коль ты относишься ко мне с чистым сердцем, я никогда не предам твоих чаяний.
Хао Цзин шумно выдохнул, чувствуя, что этот рубеж преодолен. По спине у него пробежал холодок — он взмок от пота. Прослужив при Хубилае долгие годы, он искренне восхищался этим отважным и искусным полководцем. По внешней беспечности князя скрывался острый, расчетливый ум; пожалуй, он оставался единственным из потомков Тэмуджина, кто имел реальные шансы объединить Срединную равнину. И теперь он сам толкнул его в пучину дворцовых распрей, надеясь отвоевать для ханьского трона хоть какой-то шанс. При мысли об этом Хао Цзин невольно ощутил прилив растерянности.
— Советник Хао, ты издавна славишься умением разбираться в людях... Скажи, как тебе тот ханьский мальчишка, что я привез намедни? — неожиданно сменил тему Хубилай.
Подняв голову, Хао Цзин заметил затуманенный взгляд Хубилая и слегка покрасневшие щеки и сразу понял, что семена страсти уже проросли. Но по лицу Фан Тинцзюня было ясно видно, что он не создан для глубоких привязанностей; если Хубилай увязнет в этом чувстве, его ждут сплошные бури и невзгоды до конца дней. Советник хотел было подлить масла в огонь, но, вспомнив, как годы назад исписал листы гневными текстами, клеймя монгольских тиранов ежами и обличая страдания народа, а Хубилай не только принял его у себя во дворце и осыпал почестями вместо того, чтобы покарать, но и прислушался к советам — не побоявшись пойти против всей знати, отменил их право на прямой сбор налогов, урезал поборы и освободил народ от повинностей...
Вспомнив об оказанной чести и благодеяниях, Хао Цзин почувствовал тепло в груди.
— Князь, по чертам лица этот юноша достоин занимать трон девяти пяти, но брови его выдают суровую отрешенность, в нем нет благодати долголетия. К тому же у него нет судьбы ни для связи с женщинами, ни для продолжения рода — боюсь, ему суждено испить чашу одиночества до дна.
Хубилай слегка дрогнул рукой, но тут же попытался придать лицу беспечное выражение:
— Раз уж у него внешность правителя Поднебесной, при котором гарем насчитывает три тысячи красавиц, с чего бы ему не иметь связи с женщинами?
Внутри Хао Цзин тяжело вздохнул и произнес:
— Князь прочел сотни книг и наверняка помнит древние предания о княже Вэ и господине Лун Яне, о правителе Вэй Лине и Ми Цзыся.
Сердце Хубилая бешено заколотилось, но вслух он усмехнулся:
— До чего же затейливы вкусы ваших ханьских правителей! Столь прекрасные женщины вокруг, а они непременно выбирают мужчин.
Сделав два шага вперед, Хао Цзин тихо проговорил:
— Князь мудр, Фан Тинцзюнь как раз из тех людей, кого любить нельзя. Он жесток и беспощаден, и проявить к нему сердечную привязанность — все равно что вручить ему острый меч, который рано или поздно нанесет удар по самому дарителю.
Заметив, что Хубилай опустил глаза и молчит, советник продолжил с улыбкой:
— Страсть князя Вэ к Лун Яню или Вэй Лина к Ми Цзыся едва ли была истинной любовью. Увяла красота Ми Цзыся — иссякла и любовь, лучшее тому подтверждение. Все эти милости — не более чем плотские желания правителей, ничем не отличающиеся от похоти к наложницам в задних покоях, разница лишь в поле, никакой иной сути здесь нет.
В груди Хубилая что-то дрогнуло. Вспомнив свое неистовое вожделение к Фан Тинцзюню, он мысленно усмехнулся: оказывается, им двигали лишь животные инстинкты, а он из-за этого потерял покой. Если он сумеет объединить Срединную равнину и достичь гегемонии, какая разница, станет ли этот юноша одним из трех тысяч обитателей гарема? Разве мало было великих правителей древности, любивших мужчин? Был же у императора Гаоцзу из династии Хань фаворит Цзи Жу, а у храброго императора У-ди — Вэй Цин. При этой мысли у него словно спала пелена с глаз, и Хубилай громко рассмеялся:
— Советник Хао прав! Любовь правителей во все времена — всеобъемлюща, откуда здесь взяться настоящему чувству?
Хао Цзин с облегчением выдохнул, подобострастно поддакнул и вышел из шатра. Глядя на сияющую в вышине луну, он ощутил душевную смуту: вспоминая только что произнесенные слова, он так и не смог понять, был он прав или ошибался.
На следующий день армия продолжила путь. Фан Тинцзюнь ехал вместе с Сюэ Ичжи в повозке. К удивлению, монгольские лекари обладали определенными навыками: хотя подобранные ими лекарства не могли исцелить Сюэ Ичжи от яда, они весьма успешно сдерживали его распространение по телу. Стоило Сюэ Ичжи хоть немного прийти в себя, как он начинал бессвязно бормотать те самые четыре слова. Послушав его некоторое время, Фан Тинцзюнь протянул руку и резким движением запечатал его акупунктурную точку немоты.
— Ты не причинишь мне вреда, но рано или поздно я причиню вред тебе, — прошептал он.
Его взгляд скользнул за окно повозки: поросшие густой зеленью леса, утреннее солнце, рассыпающее легкий золотистый туман... В глазах таилась тень растерянности. Снаружи доносился мерный, четкий топот шагов, отбивавших барабанную дробь по его барабанным перепонкам. Глубоко вздохнув, Фан Тинцзюнь перевел взгляд на Сюэ Ичжи, и в этот миг выражение его глаз стало холодным и отрешенным.
Поместье князя в Дали было полностью отремонтировано и сияло новизной в ожидании нового хозяина. Хубилай, казалось, остался весьма доволен своей новой резиденцией; настроение его было прекрасным, и он уже не выказывал прежнего пренебрежения к Фан Тинцзюню, проявленного в дороге. Он даже приставил к нему людей, чтобы те во всем угождали Фан Тинцзюню и заботились о его повседневном быте. Комната была полностью обставлена, на столике даже установили цинь и гучжэн.
Хотя Фан Тинцзюнь сталкивался с Хубилаем не так часто, он уже успел понять, что тот лишь прикидывается беспечным юнцом из знатной семьи, а на деле является на редкость проницательным и грозным противником. Столь частые смены настроения князя не позволяли разгадать его истинных намерений.
Впрочем, Фан Тинцзюнь быстро сообразил, что слуги, приставленные к нему для ухода, на самом деле выполняли роль соглядатай. Каждый его шаг сопровождался стражей, фактически он оказался под домашним арестом. Заметив неотступно следовавших за ним людей, он лишь слабо улыбнулся.
— Молодой господин Фан, князь велел мне приготовить для вас три чашки чая.
Голос, донесшийся из-за спины, заставил глаза Фан Тинцзюня ярко вспыхнуть. Обернувшись, он увидел стоящего перед ним слугу в синих одеждах: чистая кожа, узкие глаза — лицом не красавец, но чрезвычайно приятный на вид. Фан Тинцзюнь не удержался от улыбки:
— Раз это милость князя, отведать, конечно, стоит. Но ведь в юньнаньской чайной церемонии трех чашек главное — мастерство приготовления. Ты владеешь им?
— Молодой господин, моя бабушка — первая мастерица чайного дела во всем Юньнане, все навыки я перенял лично из ее рук.
Сдерживая улыбку, Фан Тинцзюнь громко произнес:
— Что ж, в таком случае непременно отведаем.
После чего понизил голос:
— Цинчуань, разве в прошлый раз ты не говорил, что твоя бабушка — первая красавица Севера?
Вытянув лицо, Цинчуань прошептал:
— Молодой господин, я вообще-то пришел спасти вас.
Фан Тинцзюнь с улыбкой возразил:
— Я слышал, что постижение трех чашек чая, символизирующих непостоянство человеческой жизни, требует уединенного и тихого места. Не знаю, присмотрел ли ты такое?
— По мне, так у вас в комнате весьма тихо и изысканно, стоит лишь отослать этих людей подальше, — произнес Цинчуань и вышел за дверь. Обменявшись с кем-то парой фраз, он добился того, что двое стражников с недовольными лицами удалились.
— А ты ловок! Умудрился пробраться в особняк Хубилая раньше него самого, — усмехнулся Фан Тинцзюнь, когда тот вернулся.
— Молодой господин! — вздохнул Цинчуань. — Лучше придумайте, как нам отсюда сбежать! Этот Хубилай — человек абсолютно отмороженный. Понятия не имею, сколько первоклассных мастеров прячется в его особняке, ради вас я последние дни хожу с головой на плахе.
Нахмурившись, Фан Тинцзюнь спросил:
— Здесь много сильных мастеров?
— Неважно, господин, — отмахнулся тот, срывая с себя синие одежды. — Наденьте мое платье. Минуете средний двор, выйдете на внешний, а там с вашими боевыми искусствами точно удастся пробиться наружу.
— А как же ты? Если я уйду, что будет с тобой? — с легкой улыбкой осведомился Фан Тинцзюнь.
— Меня, ясное дело, огреют по голове, — раздраженно бросил Цинчуань. — А если обмануть Хубилая не выйдет — ну, значит, черт побери, такая у меня судьба.
— Обмануть Хубилая тебе точно не удастся, — бесстрастно констатировал Фан Тинцзюнь.
Помолчав пару секунд, Цинчуань продолжил раздеваться и улыбнулся:
— Молодой господин, а у меня удача всегда была отменная, так что не переживайте.
С улыбкой покачав головой, Фан Тинцзюнь подошел к столику с цинем, легко тронул струны и заиграл. Цинчуань впервые слышал игру Фан Тинцзюня и впервые видел его за этим занятием. Мелодия то замедлялась, то ускорялась, лаская слух словно прохладный ветерок и струясь в сердце чистым родником. Утренний весенний ветер шевелил черные волосы Фан Тинцзюня и его бледно-желтые одежды, создавая картину столь прекрасную, что казалось, будто находишься не на грешной земле, а в небесных чертогах.
Доиграв мелодию до конца, Фан Тинцзюнь поинтересовался:
— А теперь поведай-ка мне о расстановке мастеров во внутреннем и внешнем дворах.
Цинчуань с сомнением посмотрел на своего господина и пробормотал:
— Молодой господин, если вы вздумаете прорываться напролом, живыми нам отсюда не выйти. Не говоря уже об остальных, одних только этих восьмерых странных лам чего стоят: ходят тяжело, как будто сваи заколачивают, а суставы при каждом движении хрустят. В руках они сжимают черные деревянные палицы — говорят, это ученики того самого демонического полководца Джамухи.
Фан Тинцзюнь слегка нахмурился, подумав про себя: эти шесть лам, судя по всему, мастера внутренней школы, да и оружие у них наверняка выковано из тысячелетнего черного железа. На сердце у него стало тревожно: хоть он и справился с Сюэ Ичжи, боевое мастерство Черно-Белых Демонов тоже было немалым, а теперь еще и эти ламы добавились — в одиночку одолеть такую силу вряд ли удастся. Заметив, что Фан Тинцзюнь ушел в себя, Цинчуань в испуге толкнул его в плечо:
— Молодой господин, если сейчас же не уйти, будет поздно!
Нахмурившись, Фан Тинцзюнь подхватил его одежду, стремительно облачился в нее, а затем ударом пальца запечатал ци Цинчуаня. Взглянув на его прищуренные глаза, он спросил:
— Сколько времени минимум уходит на три чашки чая?
— Быстро — едва с полчаса, а если еще и сладости дегустировать, около часа займет, — опешил тот.
— Хорошо, я вернусь не позже чем через час, — бросил Фан Тинцзюнь, поправляя служебную одежду. Когда он уже направлялся к двери, Цинчуань тихонько окликнул его из угла:
— Молодой господин... лучше бы вам вообще не возвращаться.
Ничего не ответив, Фан Тинцзюнь опустил голову и зашагал к выходу. Но едва он пересек арку, как нос к носу столкнулся с шедшим ему навстречу Хубилаем в сопровождении целой свиты. Сердце у него екнуло: черт с ним, если поймают его самого, но ведь из-за этого неизбежно пострадает Цинчуань! А отступать назад сейчас — значит выдать себя с головой. Видя, что Хубилай приближается стремительно, а обрывки их разговора о новых налогах в Юньнане уже долетают до ушей, Фан Тинцзюню оставалось лишь с замирающим сердцем встать у обочины, опустив голову и потупив взор в ожидании, пока свита пройдет мимо.
С каждым шагом приближающегося Хубилая сердце Фан Тинцзюня билось все сильнее. И вдруг звонкий голос произнес:
— Четвертый брат, я только что вспомнил: у кагана есть секретный указ для тебя.
Услышав этот голос, Фан Тинцзюнь встрепенулся и бросил едва заметный боковой взгляд — Ариг-буга скользнул по нему взглядом, словно невзначай. Фан Тинцзюнь тут же отвел глаза.
— Вот как? Что ж, давай вернемся в кабинет и обсудим, — усмехнулся в ответ Хубилай.
Проводив их взглядом, Фан Тинцзюнь глубоко вздохнул, со всех ног бросился обратно в комнату и, сняв печать с точек Цинчуаня, торопливо бросил:
— Уходи немедленно!
Тот, ошеломленно хлопая глазами, попытался было переспросить, но Ф уже тянул его за рукав:
— Слушай меня: уходи сейчас же, прямо через главные ворота, и не оглядывайся. Когда я выходил из двора, столкнулся с Хубилаем, и Ариг-буга меня узнал.
— И ты боишься, что он тебя выдаст? — сбиваясь на ходу, натягивал одежду Цинчуань.
Фан Тинцзюнь горько улыбнулся:
— Нет, он как раз попытался меня прикрыть. Но раз уж он меня узнал, с чего бы Хубилаю не узнать?
Не давая ему больше времени на разговоры, он вытолкнул парня за дверь.
Поняв по лицу Фан Тинцзюня всю серьезность положения, Цинчуань не стал спорить и бросился прочь. Едва он выскочил за ворота сада, как услышал торопливый топот шагов и тут же спрятался в тени. Мимо прошла целая стража, перекрывая все проходы и выходы.
Убедившись, что Цинчуань покинул пределы двора, Фан Тинцзюнь вышел из своей комнаты и огляделся. Неподалеку как раз проходил слуга в синем халате с тазом воды в руках. Слегка кашлянув, Фан Тинцзюнь поманил его пальцем, и тот сразу подошел. Увидев перед собой совсем юного паренька, Фан Тинцзюнь невольно тяжело вздохнул:
— Прости.
Одним ударом он лишил слугу чувств, растрепал на нем одежду и бросил в густые кусты.
Стоило ему вернуться к дверям своей комнаты, как снаружи вновь послышались шаги. Подняв глаза, он увидел с улыбкой отворяющего дверь Хубилая.
— Тин Цзюнь, последние дни выдались хлопотными, я все не мог заглянуть к тебе. Как обустроился? Благодарю князя за заботу, Тин Цзюню здесь очень хорошо.
Хубилай с улыбкой прислонился к письменному столу, глядя на сидевшего у кровати Фан Тинцзюня, на лице которого тоже играла улыбка. Казалось, оба они напрочь забыли о том, что произошло в походном шатре.
— Тин Цзюнь, я сегодня невероятно рад. Мои братья передали мне через седьмого брата Ариг-бугу подарок ко дню рождения, — с улыбкой глядя на собственные руки, произнес он. — Хочешь взглянуть на него?
— Разве это не князь Ариг-буга? Мы с ним уже однажды виделись, — улыбнулся Фан Тинцзюнь.
Хубилай никак не ожидал, что тот так легко признается в знакомстве с Ариг-бугой. Помолчав с полминуты, он еще не успел ничего ответить, как в комнату вбежал стражник и зашептал ему что-то на ухо. Фан Тинцзюнь прекрасно понимал, что слугу они уже обнаружили; скрыть это было невозможно, и теперь ему требовалось лишь выиграть немного времени для побега Цинчуаня.
Хубилай мягко улыбнулся, внезапно перехватил Фан Тинцзюня за запястье и потянул за собой:
— Пойдем. Раз уж ты знаком с моим анта, грех не повидаться.
Фан Тинцзюнь снова испугался от этого внезапного движения, но заметив, что никаких других вольностей князь не позволяет — лишь крепко сжимает его запястье, — смирился и почти волоком последовал за ним.
Ариг-буга, увидев входящего Хубилая, который тащил за собой Фан Тинцзюня, на мгновение растерялся, не зная, как лучше поприветствовать гостя. Но Фан Тинцзюнь вел себя непринужденно и с улыбкой произнес:
— Молодой господин Ли, мы снова встретились.
Ариг-буга тут же рассмеялся:
— Тин Цзюнь, и правда свиделись!
Они тепло пожали друг другу руки, и в этот момент Фан Тинцзюнь почувствовал, как Ариг-буга что-то сунул ему в ладонь. Разжав руки, они с невозмутимым видом уселись за стол, и троица принялась вести непринужденную беседа ни о чем. Узнав, что они познакомились в Дали, Хубилай помрачнел и спросил брата:
— Какого черта тебя вообще занесло в те края?
На лице Ариг-буги, чертами лица весьма напоминавшего Хубилая, проступило смущение:
— Я слышал, тамошние ломтики груши в сиропе славятся на весь мир, вот и не удержался, слюнки потекли.
Хубилай облегченно рассмеялся:
— Старший брат обожает вино, а ты — вкусную еду. Узнай об этом ханьцы, со смеху бы померли.
Он говорил так, будто совершенно позабыл, что сам Фан Тинцзюнь — чистокровный ханец. Настроение его внезапно улучшилось, словно разрешился какой-то внутренний узел, и за трапезой он осушил немало вина. После пиршества Хубилай настоял на том, чтобы лично проводить Фан Тинцзюня до комнаты.
Заметив, что князь изрядно захмелел, Фан Тинцзюнь вознамерился было от него избавиться, но Хубилай вцепился в его руку мертвой хваткой, и оставалось лишь покорно плестись следом. Приближаясь к дверям своей комнаты, Фан Тинцзюнь дипломатично предложил:
— Пожалуй, на этом князь может и повернуть назад.
Хубилай хранил молчание, но вдруг резко притянул к себе Фан Тинцзюня и тихо произнес:
— Тин Цзюнь, останься со мной, хорошо? Я тут подумал: у Гао-цзу из династии Хань был Цзи Жуй, а у императора У-ди — Вэй Цин.
Он поцеловал Фан Тинцзюня в шею и спросил:
— Почему же у меня не может быть своего Фан Тинцзюня?
Говоря это, он засунул руку под воротник одежды Фан Тинцзюня. Тинцзюнь через силу улыбнулся, высвободился из его хватки и произнес:
— Ванье, ведь ханьский император Гао-цзу и Цзи Жуй испытывали друг к другу взаимную симпатию.
Хубилай замер. Он медленно приподнял подбородок Фан Тинцзюня, заставляя его опущенный взгляд встретиться с его собственными глазами. Они долго молча смотрели друг на друга. Хубилай поднял руку и провел пальцем по брове, глазу, носу и губам Фан Тинцзюня, затем поджал губы и с легкой улыбкой сказал:
— Тин Цзюнь, у нас впереди еще лет сорок или пятьдесят. Ты постепенно привыкнешь и полюбишь меня, потому что ты можешь любить только меня.
Сказав это, он разжал руку, отпустил Фан Тинцзюня и, не оглядываясь, ушел.
http://bllate.org/book/29383/3569780
Готово:
