Готовый перевод The Tale of Two Jades: Traces / Две яшмы: Эхо прошлых жизней: Глава 11

Таньсоу сидел с абсолютно неподвижным лицом; за всё время — от «лысого осла» до «паршивого лысого» — его кожа не дрогнула ни единым мускулом. Услышав зов, он кивнул и покорно последовал за ним.

Старый привратник выглядел так, будто воочию увидал призрака. Втянув голову в плечи и сжавшись, точно побитый перепел, он на цыпочках, семеня ногами, семенил позади процессии. Ему довелось воочию наблюдать, как облаченный в черные одежды мужчина, поддерживая одной рукой их юного господина пятого, остановился перед стеной-экраном в переднем дворе.

Внезапно над самым ухом прогремел раскат грома. Низкий, сильный, бархатный голос зазвучал так отчетливо, будто отпечатался прямо в сознании:

— Шэнь Цзюэ, представитель четырнадцатого поколения рода Шэнь, в миру Жэньдун. Ныне я вернулся в семью, пусть сородичи выйдут к главному залу и поприветствуют меня.

В этот миг огромная усадьба, ее павильоны и террасы, пруды с лотосами, ивовые ветви, мостики и бегущая вода — всё словно разом погрузилось в тишину.

Таньсоу знал, что сегодня забрать этого юного господина пятого не удастся, но не выказал и тени разочарования. Его лицо, похожее на белый нефрит, оставалось бесстрастным; он лишь молча смотрел в спину человека в черном. Тот поддерживал ребенка с невероятным мастерством — казалось, ему привычно проделывать подобное. И кто знает, через что довелось пройти демону за свою долгую жизнь?

Он тут же отбросил эту мимолетную мысль и, шагая следом за Шэнь Цзюэ, миновал длинные галереи, прошел по дорожке из синего кирпича и остановился в главном зале.

Зал был огромен. За прошедшие годы семья Шэнь процветала и множилась в Учжоу, и с каждым годом сородичей становилось все больше — прежнее помещение наверняка уже не могло бы их вместить.

Шэнь Цзюэ опустил ребенка на пол, взмахнул полами ханти и прошел к главному сиденью на возвышении, где и уселся.

Хотя он родился неполноценным полудемоном, на его долю выпало балованное, окруженное заботой детство. Подобно И Мо, он горделиво и высокомерно странствовал по миру смертных, а старая змея-демон взрастила в нем глубоко укоренившееся благородство костей.

Позже, когда в его руках оказалась тысячеглавая армия, он познал ту роскошь и пресыщенность властью, когда один человек стоит выше всех остальных, а под ним — мириады подданных. Это наделило его поистине императорским величием — даже облаченный в самые простые черные одежды без единого узора, сидевший на заурядном деревянном стуле, он казался повелителем, окруженным свернувшимися драконами.

Только он сам не замечал, как его напряженные плечи и спина, небрежно положенный локоть, слегка согнутые пальцы и даже праздное выражение лица в точности копировали позу правителя на драконьем троне.

Сам того не ведая, он прожил жизнь в обличии совсем другого человека.

За пределами зала один за другим стали раздаваться шаги, принесшие с собой шум и топот беготни, тихий шепот — то громче, то тише, переговаривания вполголоса.

Затем все звуки стихли. Седовласый старец преклонных лет, опираясь на трость, ступил внутрь первым, а за ним потянулись мужчины среднего возраста, юноши, полные и худые… Сплошная темная волна людей стихийно выстроилась в ряды, шагая вслед за старейшиной через порог в главный зал.

После раздался дрожащий голос:

— Семьдесят три поколения потомков семьи Шэнь, никудышный внук Шэнь Лин в миру Чунье вместе с тремястами пятьюдесятью семью членами рода Шэнь приветствует прародителя!

Шэнь Цзюэ сидел на главном месте и смотрел на сменяющие друг друга поколения сородичей семьи Шэнь — и старых, и совсем юных, слушая их стройное приветствие: «Прародитель».

Лишь в этот момент до него вдруг по-настоящему дошло, что время утекло сквозь пальцы безвозвратно.

Его отец-демон и Лю Янь, в которого переродился Шэнь Цинсюань, ушли из жизни сто десять лет назад;

Его Чжао Цзиншо, его великолепие и былое величие, уже более двухсот лет одиноко покоились в той темной усыпальнице;

Его дед и бабушка, дядя Сюй Минши и все те люди, встреченные на жизненном пути — близкие и далекие, — все они исчезли.

В этот миг на него накатила неизъяснимая, давящая тоска. Его пальцы задрожали, и он крепко зажмурил глаза.

Словно сквозь пепелище пронеслась мысль: оказывается, мне уже больше четырех веков.

Глава девятая

Традиция семьи Шэнь: случается событие — устраивают пир; происходит крупное событие — устраивают грандиозный пир; случается мелочь — устраивают малый пир.

Вернулся прародитель? Три дня непрерывных пиршеств объявляются открытыми.

Даже у слуг семьи Шэнь могло не ладиться с какими-то поручениями, но не было ни единого, кто не умел бы прислуживать на банкетах.

Что же до таких мелких хлопот, как открытие фамильного зала предков и разговоры с еще более древними предками, — всё это вполне могло подождать. В конце концов, эти деревянные таблички сами собой на ногах не убегут.

Поэтому ряды деревянных табличек в зале предков были преданы забвению на целых три дня. Три дня и три ночи в новопостроенном поместье Шэнь гремели празднества. Здесь не было теремов из нандого дерева и аромата цветущего османтуса — лишь расставленные всюду столы, упившиеся до беспамятства члены клана Шэнь и те из сородичей, кто, сложив пальцы в изящную театральную мудру перед «прародителем», затягивал арию о царственных особах, полководцах, талантливых ученых и красавицах. Они не стали нанимать труппу актеров и сами густо нанесли грим, облачившись в сценические костюмы.

Шэнь Цзюэ сидел за главным столом, прикрывая лицо рукой. Игра на цитре еще не закончилась, как кто-то вклинился с партией на хуцине, и фальшивая нота мгновенно увела оперный мотив, исполняемый женщиной на сцене, черт знает куда — казалось, вернуться назад он уже не сможет.

Артистка на сцене продолжала петь со спокойным видом, преследуя этот разнузданный хуцинь, и в этом звучало нечто до странности сродни тоске, стремящейся на край света.

Шэнь Цзюэ решительно не понимал, зачем он сидит здесь и терпит все эти муки.

Взглянув на развевающиеся на сцене широкие рукава и кружащихся в экстазе под стать им сородичей семьи Шэнь внизу, он невольно подумал: будь здесь мой отец — вы, вся эта компания…

Он с горечью размышлял под фальшивые рулады, что если бы в те времена, когда кланом руководил Шэнь Цинсюань, он услышал подобный хуцинь, то, не говоря уже о той дурехе на сцене, сперва привязал бы к углу стены того идиота, что портит музыку хуцинем, чтобы тот проветрился.

Шэнь Цинсюань никогда не любил стихи и оды, говоря, что это лишь преисполненные жалоб стоны литераторов и поэтов, сколь бы красивы они ни были, читать их не стоит. Он любил возиться с картинами, баловать цитрой и сяо, а иногда, расставив шахматную доску, играл сам с собой или слушал короткие песенки, чтобы скоротать время. Поскольку он долгие годы хранил молчание, звуки завораживали его сильнее обычного, оттого и требования к ним были особенно высоки.

Про И Мо он говорил, что у того «глубокий, приятный голос».

Позднее он стал Лю Янем, а И Мо превратился в смертного, и они частенько пикировались из-за какой-нибудь сучей чепухи. Доведенный И Мо до белого каления, он тогда только нервно усмехнулся:

— Должно быть, в ту пору я свихнулся, раз нашел твой голос красивым.

И тогда бравший его измором И Мо замолчал, слегка прищурив глаза так, что в их уголках залегли мелкие морщинки:

— Супруг мой, неужели я тебе больше не мил?

Он нарочно понизил голос до предела — так низко, что звук казался грохотом, исторгаемым самой грудной клеткой, и шел откуда-то из глубин внутренностей, выписывая немыслимые колендраса, от одного слуха по коже пробегала волна сладкой истомы.

Еще не остывший от гнева Лю Янь так и замер перед ним с вытаращенными глазами, а мочки его ушей уже покраснели так, будто вот-вот оросятся кровью.

…

Шэнь Цзюэ невольно обернулся, желая вновь увидеть тени двоих людей за спиной, но там было пусто, совершенно ничего.

Он тут же отвел взгляд, спокойно принимая суровую реальность.

И тут же столкнулся взглядом с Таньсоу.

Монах, судя по всему, не выносил этого балагана и с самого начала банкета не показывался на глаза. Лишь в этот момент он невесть откуда возник в своих заиндевелых белых одеждах посреди лунного света и густой листвы, напоминая одинокого призрака.

Шэнь Цзюэ видел бесчисленное множество духов: тех, кто погиб от несправедливости, тех, чьи желания остались неисполненными, и тех, кто просто не желал уходить — всевозможных причудливых обличий. В конце концов, пройдя долгий путь, чего только не увидишь.

И вот в этом сводящем демона с ума саду семьи Шэнь внезапно материализовался силуэт, поразительно похожий на «призрака». Шэнь Цзюэ подхватил со стола винную чарочку и, не церемонясь, швырнул ее прямо в непрошеного гостя.

Монах отпрянул вбок, маленькая фарфоровая чарка чиркнула по его щеке и упала на землю, но вино из нее щедро оросило его лицо.

То ли монахи обладали ангельским терпением, то ли у Таньсоу вовсе отсутствовал нравственный стержень, но он даже не помыслил сердиться. Спокойно утерев капли вина, он всколыхнул рукавами халата, обошел деревья и галерею, подошел к Шэнь Цзюэ и сел рядом.

Шэнь Цзюэ скосил глаза и произнес — не близко и не далеко:

— Что бы ты ни собирался сказать, сперва возьми полоску ткани и завяжи глаза.

Таньсоу:

— Зачем?

— У тебя глаза точь-в-точь как у одного моего знакомого, — глядя на шумную суету впереди, чеканно проговорил Шэнь Цзюэ. — Когда я смотрю на тебя, мне хочется вырвать их.

Таньсоу тоже устремил взор вперед и невозмутимо спросил:

— Враг?

Шэнь Цзюэ покачал головой.

— Тогда, возможно, мы связаны судьбой. Быть может, в прошлой жизни это был я. Все равно выкалывать?

Шэнь Цзюэ холодно усмехнулся про себя: будь ты им, будь ты им… тебя бы давно узнали, к чему тогда выкалывать глаза?

Ему хотелось сказать: мы, демоны, когда смотрим на людей, никогда не смотрим на внешнюю оболочку. От начала и до конца всё, что мы узнаем и к чему привязываемся, — лишь этот сгусток души.

Эта неповторимая душа.

Пусть даже пройдена Хуанцюань и небытие, пусть тянутся нищенские будни, пусть облик меняется на живущую один день поденку — стоит увидеть этот сгусток души, как узнаешь его без труда.

Потому-то, встретив тот взгляд, он не произнес вслух это имя.

Потому что тот — не он.

Таньсоу молвил:

— Достаточно будет назвать вескую причину.

Вторую половину фразы он договаривать не стал, лишь повернул лицо и тихо посмотрел на Шэнь Цзюэ.

Тот, кто упорно избегал смотреть на него прямо, наконец повернулся. Черты его лица казались подернутыми инеем, а в глазах полыхало сдерживаемое бешенство. Уткнувшись взглядом в те самые персиковые глаза, он проскрежетал сквозь зубы:

— Если ты немедленно не завяжешь глаза, я вырву их прямо сейчас.

Сорвавшихся с губ слов Шэнь Цзюэ даже испугался — он понял, что потерял контроль.

Он отнюдь не отличался желчным или вздорным нравом; даже превратившись в демона, все эти сотни лет он оставался вежливым и учтивым созданием. Шэнь Цзюэ говорил: раз уж ты демон, тем паче должен совершенствовать тело и душу, ведь людям в этом мире жить нелегко, а уж демону и подавно.

После того падения с дерева он во всем слушался приемного отца: подобно детям из знатных семей, с малых лет заучивал наизусть мудреные книги, довел до совершенства каллиграфию в стиле «серебряный крюк и железная черта», виртуозно владел цитрой, шахматами, живописью и каллиграфией, а позже обучился боевым искусствам и освоил восемь видов оружия. Он панически боялся показаться не похожим на человека, а потому жадно глотал любые знания лишь за тем, чтобы замаскироваться под кого угодно, только не под демона.

И Мо никогда не препятствовал его учебе, однако не одобрял того, что Шэнь Цзюэ грыз гранит науки лишь ради того, чтобы сойти за человека. Он говорил: демону всегда нужно чем-то занимать время, так что учиться не вредно, но демон в конце концов остается демоном.

Тогда он не понимал слов И Мо и почти всю свою долгую жизнь упорно и неустанно придавал себе облик всесторонне развитого человека.

А после он встретил Чжао Цзиншо.

Оставаясь наедине с Чжао Цзиншо, он впервые порадовался тому, что он — демон.

Потому что он был демоном, он мог позволить себе таскать его повсюду и своевольничать; мог с помощью демонических чар показать ему бескрайние просторы этой реки и гор, принадлежавших ему; а Чжао Цзиншо из-за того, что он был демоном, никогда не защищался от него из жажды власти или выгоды.

http://bllate.org/book/29465/3581238