Одиночество — это не только когда некому сказать ни слова, но и когда любую мелкую бытовую проблему приходится решать в одиночку. Например, когда от голода сводит живот, а в холодильнике только замороженный полуфабрикат, который нужно разогреть в микроволновке.
Пицца была с говядиной и картофелем. Честно говоря, если не считать того, что сыр немного растёкся, на вкус она была вполне неплоха. Но это лишь набило желудок, а на душе по-прежнему было пусто, словно кто-то выгрызал из неё кусок за куском.
Я тут же вспомнил, что у меня в рюкзаке лежит шоколад, который я привёз для Лу Чжиюня из Лондона. Написал ему в мессенджере: «Ты в комнате? Я привёз тебе кое-что, можешь зайти забрать».
Он ответил не сразу, но меньше чем через минуту в мою дверь постучали. Я рванул к выходу, словно собака Павлова, услышавшая звонок. Открыв дверь, я увидел Лу Чжиюня — он стоял передо мной, тяжело дыша, словно бежал без остановки.
На самом деле я и сам был таким же: схватил шоколад и метнулся к двери, хотя идти было всего пара шагов, но и этого хватило, чтобы сбить дыхание. Мы с Лу Чжиюнем посмотрели друг на друга, осознали, что выглядим одинаково по-дурацки, и рассмеялись.
Сегодня Лу Чжиюнь снова выглядел так, как в нашу первую встречу: худи с капюшоном, шорты, а на макушке — торчащий вверх хвостик из коротких прядей. И тут я наконец сделал то, о чём мечтал с самого первого дня: протянул руку и щелкнул его по этому хвостику. Наблюдая, как он качается, точно плодоножка у яблока, я, пока Лу Чжиюнь не успел опомниться, сунул ему под нос шоколад:
— Harrods. Ты говорил, что он вкусный.
Через прозрачную упаковку проглядывали орехи, шоколад источал аппетитный, успокаивающий аромат. Я затаил дыхание, ожидая реакции. К счастью, Лу Чжиюнь меня не разочаровал: его кошачьи глаза округлились, он обеими руками бережно принял пакет:
— Пей Нань, ты что, настолько послушный?
В его словах сквозила двусмысленность. Я просто был рад воспользоваться советами бывалого человека, чтобы составить план действий, но спорить не хотелось. Я решил проигнорировать этот тон и перевёл тему на ужин, который всё ещё был у меня в долгу:
— Ты уже придумал, что хочешь съесть? Завтра вечером свободен? Если нет, то послезавтра тоже подойдёт.
— Мне всё равно. Что бы ты ни приготовил — я съем. — Лу Чжиюнь уже вскрыл упаковку и, не дав мне опомниться, сунул кусочек шоколада мне прямо в рот.
Шоколад растаял, сладкая масса прилипла к нёбу. Я подавился и не мог вымолвить ни слова. Украдкой взглянул на него — Лу Чжиюнь, казалось, совсем не чувствовал приторности и с хрустом жевал орехи. Я не понимал, почему он меняется каждый день: в Лондоне с таким азартом выбирал блюда, а теперь — что ни приготовь, всё годится.
Лу Чжиюнь — он правда очень странный.
Глава 8
На самом деле, с того самого момента, как Лу Чжиюнь сунул мне в рот этот приторно-сладкий шоколад, между нами начались странные, едва уловимые перемены.
Его имя и лицо стали постоянно всплывать в моих мыслях. На лекциях текст на экране превращался в Лу Чжиюня, а когда я читал литературу, ряды букв выстраивались в его имя.
Тогда я ещё не понимал, какие чувства стоят за этими переменами. Я был таким бестолковым, что решил, будто Лу Чжиюнь просто настроился со мной на одну волну и торопит меня с долгом, и мне даже в голову не пришло, что это первые ростки влюблённости.
Впрочем, это всё потом. А в то время наши с Лу Чжиюнем отношения оставались настолько чистыми, что я даже не знал, какая у него планировка комнаты.
Я родился и вырос на юге, так что лишь в этом году, приехав в Эдинбург, по-настоящему прочувствовал, что такое осень. Это не та «осенняя жара», которая тянется до конца октября, а потом без предупреждения сменяется ледяным зимним холодом. Здесь стоило календарю перевалить за сентябрь, как я уже дрожал от холода.
Когда холодает, самое время для горячего котелка. Это просто и создаёт особую атмосферу. Я даже представлял, как мы вдвоём сидим с Лу Чжиюнем над дымящимся блюдом. Но сколько бы я ни пытался его склонить к этому, он ни в какую не соглашался.
Не знаю почему. Может, потому что я слишком много о нём думал, и мне стоило огромных усилий выкинуть его из головы, чтобы хоть как-то заниматься делами, поэтому я не хотел спрашивать напрямую, почему он отказывается.
Я просто вычислил, когда он обычно возвращается, дождался, пока хлопнет дверь в соседней комнате, мысленно сосчитал до десяти и нажал кнопку отправки сообщения.
Лу Чжиюнь всегда отвечал быстро, словно не выпускал телефон из рук. Он написал:
— Кто вообще ест котелок вдвоём?
— Тогда давай позовём Ли Юньфаня.
Так ведь будет втроём, а не вдвоём.
В следующую секунду в мою дверь застучали. Я открыл и увидел недовольное лицо Лу Чжиюня — он выглядел так, будто пришёл устраивать допрос с пристрастием. Но, честно говоря, у меня к этому уже выработался иммунитет.
— Пей Нань, ты что творишь? Мы же договаривались, что только мы вдвоём! — Лу Чжиюнь упёрся руками в дверной косяк и выгнул бровь. Его глаза были такими огромными, что я видел своё отражение в его зрачках.
Опять он ищет повод придраться. Ведёт себя так же нелепо, как тогда, когда не позволял другим соседям вставать в очередь перед ним.
Я решил, что потакать ему не буду. Смахнул его руки и собрался захлопнуть дверь:
— Разве не ты сказал, что вдвоём котелок есть нельзя? Позову Ли Юньфаня, будет втроём, так ведь веселее. Ты ведь всё равно не говоришь, чего хочешь.
Лу Чжиюнь прорычал моё имя сквозь зубы:
— Пей Нань!
Он резко подался вперёд, сократив дистанцию до минимума. В прихожей я не включил свет, и мы стояли в полумраке, а Лу Чжиюнь, загородив собой свет из коридора, отрезал меня от всего мира. Я невольно зажмурился. Обострились все чувства: я слышал только его дыхание, а на лице ощущал его тёплый выдох.
Я затаил дыхание.
Я не мог угадать, что он скажет. В душе поднимались волны, и я боялся, что он сейчас прошепчет мне на ухо что-то вроде: «Помидоры с яйцом».
К счастью, этого не случилось. Он просто сжал мои щёки и, чеканя каждое слово, произнёс:
— Не смей звать других.
Сказав это, он выпрямился. Свет из коридора ударил ему в спину и прямо мне в глаза.
Я заморгал, пытаясь прийти в себя и выловить своё сердце, которое, казалось, утонуло где-то глубоко внутри.
Что ж, раз я в долгу у Лу Чжиюня, какая разница — вдвоём или втроём? Пусть будет по-его.
Однако приготовить помидоры с яйцом я не мог, а кулинар из меня был так себе, поэтому пришлось выкручиваться, чтобы показать своё старание.
Картофель и морковь в карри я нарезал причудливыми фигурками, даже обычную отварную зелень аккуратно выложил сверху. Но рядом с двумя тарелками риса стояла бутылка мёдового виски — совершенно не к месту.
Вряд ли Лу Чжиюнь мог догадаться, что я выставлю их вместе, но, в отличие от его придирчивости, когда я спрашивал, чего он хочет, сейчас он, лишь увидев это на пороге, с интересом шагнул внутрь.
У Лу Чжиюня сегодня были занятия, и когда он вернулся, на улице шёл дождь. Он даже не зашёл к себе, а сразу постучал ко мне. Я заметил, что его плечо промокло.
Я коснулся его холодного плеча и велел идти переодеться. Когда он надул губы, собираясь возмутиться, я грозно посмотрел на него.
Бесспорно, я победил.
Я думал, он придёт в футболке и домашних штанах, ведь я был одет именно так, но он просто снял промокшую куртку, оставшись в строгой рубашке.
Он расстегнул две верхние пуговицы, обнажив ключицы. Я, обедая, то и дело бросал взгляд на его шею и заметил, что под моим вниманием Лу Чжиюнь стал похож на лиса, довольно виляющего хвостом.
Думаю, он всё понял, но не был уверен до конца — вдруг он просто в хорошем настроении по другим причинам.
К сожалению, ужин прошёл в тишине. Зря я вырезал цветочки из моркови.
Но, глядя на Лу Чжиюня, на его лицо, где улыбка становилась всё шире, я чувствовал, как сердце колотится всё быстрее, перехватывая контроль над моими мыслями.
Вспомнил, что в холодильнике остался виноград. Когда я доел последний кусок карри, я, будто спасаясь бегством, бросил ложку и, буркнув: «Сейчас помою фрукты», — встал из-за стола под его ошарашенным взглядом.
Важный навык взрослого — умение быстро взять себя в руки. Когда я вернулся с виноградом, Лу Чжиюнь уже вёл себя как обычно.
Он разливал виски в два бокала: один был стеклянный, другой — моя обычная кружка.
Я усмехнулся:
— Живу один, даже нормальных бокалов нет.
Сам я почти не пил — считал, что алкоголь до добра не доводит, особенно в моей ситуации: если переберу, то не замечу, как потеряю контроль. Я давно заглядывался на этот медовый виски, видел его как сувенир ещё до приезда в Эдинбург.
Если бы не Лу Чжиюнь, я бы вряд ли когда-нибудь его попробовал.
— Как тебе ужин? — я робко пригубил напиток, не заметив, как сделал ещё несколько глотков, и посмотрел на него.
Сладкий вкус мёда перебивал алкоголь, но уже через минуту я почувствовал, как жар разливается от шеи вверх. Не дожидаясь ответа, я в панике сунул в рот виноградину, чтобы хоть как-то прикрыться.
Лу Чжиюнь тоже отпил из своего бокала и закивал.
Я не стал размышлять, хвалит ли он мою стряпню или напиток. Может, это алкоголь ударил в голову, а может, во мне проснулось врождённое китайское гостеприимство, но я внезапно, совсем забыв про границы, положил руку ему на плечо, оставив на его идеальной рубашке несколько складок:
— Тогда, если буду готовить, приходи ко мне на ужин.
http://bllate.org/book/29880/3637683
Готово:
