Утро понедельника. Гуань Цзе чистил зубы у умывальника, но своей черепахи так и не увидел.
Торопясь в школу и опасаясь, что она околеет с голоду, он плюхнул в воду понемногу от каждого оставшегося блюда, так что водная гладь, лишенная ряски, полностью покрылась масляной пленкой.
Набросив на плечи маленький ранец, он зашел по соседству за другом. Бабушка Ху сказала ему, что Лу Жунсин уже ушел: сегодня была его очередь проверять санитарное состояние, и он отправился к школьным воротам еще до рассвета, чтобы записывать имена младшеклассников, забывших надеть красные галстуки.
Когда Гуань Цзе подошел, то увидел, что Лу Жунсин прислонился к стене у входа. На его руке булавкой был приколот агитационный красный нарукавник, в руке он держал блокнотик, а среди толпы остановленных за воротами учеников с честью затесался Се Цзюнь.
У таких проштрафившихся обычно было два пути: либо бежать домой за забытой вещью, либо назвать свое имя и ждать неизбежного разноса от классного руководителя.
Се Цзюнь трусил почти так же сильно, как Гуань Цзе, учился средне, но до безумия боялся учителей. Сейчас он метался в нерешительности между опозданием и нагоняем, однако, заметив идущего Гуань Цзе, мгновенно просиял. Он подбежал, несколько секунд о чем-то шептался с ним, и в итоге друзья разработали хитроумный план.
Спустя мгновение Гуань Цзе уже перешагнул порог школы, в то время как Се Цзюнь заявил дежурному дозору, что сбегает домой. На самом же деле оба парня — один изнутри, другой снаружи — помчались к кирпичному забору и в конце концов завели перекличку через стену, прячась около груды мусора.
Гуань Цзе сдернул с шеи красный галстук, подобрал у угла забора небольшой камень, завернул его в ткань и крикнул Се Цзюню, чьего точного местоположения не видел:
— Я кидаю! Отойди подальше, если прилетит по голове — я не виноват!
Се Цзюнь хлопал ладонью по стене с внешней стороны:
— Давай, поаккуратней там, смотри в реку не запули.
Не обращая на него внимания, Гуань Цзе пару раз прицелился и только потом перебросил красный галстук через забор.
Снаружи тут же раздался голос Се Цзюня:
— Ха-ха, поймал! Вернусь в класс — отдам.
Гуань Цзе отошел от мусорной кучи. Поскольку туалет был тут же, он решил заскочить по малой нужде. На обратном пути он выскочил на спортивную площадку, столкнулся лицом к лицу с завучем и, совершенно не сообразив, что что-то не так, вежливо поздоровался:
— Здравствуйте, учитель!
Завуч прищурился:
— А где твой красный галстук?
Гуань Цзе остолбенел. Его мозги в ту же секунду завязались в узел: он лихорадочно соображал — то ли он галстук надел плохо, то ли сразу сдать Се Цзюня.
На раздумья времени не оставалось. Когда завуч рявкнул: Я с кем разговариваю?, Гуань Цзе так и не понял, какое из двух зол хуже, и решил применить проверенную тактику — уйти в глухую оборону и молчать до победного.
Завуч в здешней начальной школе был пострашнее директора, суровый до невозможности. И вот уже несколько минут спустя Лу Жунсин у школьных ворот наблюдал, как Гуань Цзе возвращается на исходную, после чего завуч отчитал за безответственность всё дежурное звено в полном составе.
Впрочем, когда завуч удалился, Лу Жунсин все-таки вычеркнул имя Гуань Цзе из списка: перед самым уходом тот так усердно моргал, казалось, еще чуть-чуть — и глаза из орбит выпадут.
Весь завтрак Се Цзюнь терзался угрызениями совести, хотя выразить их как-то конкретно не пытался. Впрочем, столовые приборы не успели остыть после двух уроков, как оба приятеля благополучно забыли об инциденте и снова носились друг за другом вокруг классов.
На четвертом уроке перед большим перерывом была математика у классного руководителя. Перед тем как начать объяснение, учительница Тянь сообщила радостную новость: вопрос с номером для праздника Первого июня наконец-то решен. Пять девочек из их класса представят коллектив с уйгурским танцем, и в их числе — Чжэн Чэнъюй.
Гуань Цзе, избавившись от необходимости петь, с таким восторгом принялся хлопать в ладоши, что его фиктивная соседка по парте едва не оглохла.
Заметив его восхищенный взгляд, Чжэн Чэнъюй склонила голову набок, простила ему старые обиды за сломанный стул и решила завязать новую дружбу.
— Учительница сказала, — произнесла она, — что в конце нашего танца несколько человек должны будут кое-что разбросать. Я выбрала тебя, идет?
Вообще-то шло. Гуань Цзе кивнул, приподнял брови и переспросил:
— Разосрать? Цветов набросать?
— Не цветы, — Чжэн Чэнъюй показала пальцами. — Такая бумага, которая блестит, переливается на свету. Ее нужно нарезать на мелкие кусочки и разбрасывать.
Эту бумагу можно было купить в любом канцелярском магазине: настолько тонкую, что она не держала форму даже с заломанными уголками, зато при попадании света слепила глаза похлеще сварки. Гуань Цзе сразу всё понял и, продолжая уточнять детали, поинтересовался:
— А как разбрасывать? Нам что, на сцену выбегать и сыпать вам прямо на макушки?
Чжэн Чэнъюй прикрыла рот рукой и захихикала:
— С чего бы вам на сцену выбегать? Я точно не знаю, у учительницы спрошу — потом скажу.
Гуань Цзе только хотел согласиться, как из-за спины выскочил Се Цзюнь и принялся допытываться, о чем это они шепчутся.
Тогда Чжэн Чэнъюй повторила историю про блестящую бумагу. Се Цзюнь тут же затараторил, что тоже хочет участвовать. Девочка ответила, что количество человек уже набрано, но в душе подумала, что даже на подсобных ролях должен выступать кто-то посимпатичнее — ну хотя бы такая, как она сама.
С этого дня каждый день после уроков Гуань Цзе наблюдал, как Чжэн Чэнъюй с четырьмя подругами доучивает танец на спортплощадке. Движения этой пятерки напоминали настоящий хаос, и смотреть на них было куда менее увлекательно, чем на Лу Жунсина, который сидел в сторонке и обнимал свою пипу.
Сам Гуань Цзе не находил в этом зрелище ничего особенного, зато в классе кто-то завидовал до такой степени, что едва не плакал. Сам он редко замечал тонкие душевные движения девочек, и на этот раз всё выяснилось лишь несколько дней спустя, когда после занятий Се Цзюнь ткнул пальцем в камфорное дерево на тротуаре центральной улицы.
— Смотри, Пышка Бао опять подглядывает, как танцуют Чжэн Чэнъюй и остальные. Наверняка тоже мечтает танцевать, но с такой-то массой кружиться… уф…
На этих словах его голос сорвался на писк, а тело изобразило фальшивую, утрированную дрожь — должно быть, он считал это до умопомрачения смешным.
Гуань Цзе проследил за его указательным пальцем и за раскидистым стволом камфорного дерева разглядел Бао Тянь из их класса.
Бао Тянь была круглолицей, полной и белой кожей, ростом чуть выше Гуань Цзе, но весила, пожалуй, раза в два с половиной больше. Одноклассники то и дело потешались над ней, дразня Пышкой Бао.
Правда, Ван Цзыкай и его прихвостки вечно обзывали коротышкой и самого Гуань Цзе. Попав в тот же лагерь насмешек, он никогда не считал, что маленький рост кому-то мешает, а потому и к полноте относился точно так же.
Друзей он обычно выбирал по характеру. Среди ватаги приятелей, любивших поиграть в прятки, к которой принадлежали он и У Иминь, больше всего Гуань Цзе обожал одного крепыша с соседней улицы — стоило Гуань Цзе пристроиться за ним хвостом, как победа была у них в кармане.
Если не считать Лу Жунсина, он в целом сходился с общительными детьми. Бао Тянь же была неразговорчива, без особой нужды не покидала своего места и даже в туалет ходила редко; сам же Гуань Цзе едва звенел звонок, как пускался во все тяжкие. В итоге за эти годы учебы в начальной школе они едва ли перекинулись и парами фраз.
Однако впечатление о Бао Тянь у него осталось неплохое. Во-первых, Чжэн Чэнъюй вечно командовала парадом, из-за чего он опасался подобных капризных девчонок; если бы ему дали выбор, он предпочел бы сидеть с такой тихоней, как Бао Тянь.
Во-вторых, ему довелось попробовать угощение от Бао Тянь.
Однажды она принесла в школу пакетик жареной мелкой корюшки. Стоило кому-то пройти мимо ее парты, как она протягивала бумажный пакет и спрашивала, не хочет ли тот угоститься.
Голосок у нее был тихий-тихий, робкий донельзя, но пронесшийся мимо ветерком Гуань Цзе все же расслышал. Он притормозил, взял одну рыбку, пробормотал спасибо и умчался дальше на всех парах. Закинув угощение в рот, он сообразил, до чего же оно хрустящее, но возвращаться и говорить об этом Бао Тянь не стал.
В тот день рыбешку у нее попробовали многие одноклассники. А когда после уроков Гуань Цзе шел домой, то услышал, как идущие впереди одноклассники переговариваются со смехом: девчата удивлялись, с чего это у Пышки Бао рыба вкуснее, чем в магазине, — оказывается, ее родители держат ресторан; мальчишки же захохотали еще громче со словами: тогда понятно, почему она такая толстая.
Тогда у Гуань Цзе шевельнулось смутное чувство: вот людям заняться нечем, только языки чесать обо всякой ерунде. Сейчас же — то ли он сам немного подрос, то ли в презрительном писке Се Цзюня было слишком много злобы, — слушать это ему не хотелось. Он дернул Се Цзюня за рукав и, зашагав быстрее, бросил:
— Тебе-то какое дело? Она же не передразнивает никого.
Се Цзюнь от неожиданности качнулся вперед, но тут же расплылся в улыбке и обхватил затылок обеими руками:
— Да я просто шучу.
Это и вправду была шутка, к тому же и подглядывание, и лишний вес были чистой правдой. Но… как бы объяснить? Гуань Цзе просто боялся, что если Се Цзюнь продолжит тыкать пальцем, Бао Тянь вдруг обернется, и тогда ему станет страшно неловко.
В тот день Бао Тянь так и не обернулась. Но жизнь раз за разом доказывала: раз уж человек вдруг, без всякой видимой причины, обратил внимание на другого, значит, между ними еще не раз завяжутся какие-то нити.
Это случилось в среду, когда с самого утра лил проливной дождь.
Стоило бурлящим потокам воды забить школьные ливневые канавы, как те превращались в настоящие рыбные пруды, где заводилась самая разная живность.
Лу Жунсин провел метлой по очередному пакету с мусором и выудил оттуда зеленую речную крабовую особь. Поступи он как обычно — прошел бы мимо, даже глазом не моргнув, оставив валяться без внимания.
Но в этот момент в зоне его слышимости раздался восторженный визг Гуань Цзе. Лу Жунсин крикнул ему, и тот вихрем примчался, радостно скалясь, подхватил краба и утащил добычу.
У учеников из других классов улов оказался куда круче: кто-то умудрился загнать в канаве травяного карпа весом почти в два фута. Оказавшись на бетоне, рыбина подпрыгивала на полметра, вызывая черную зависть у тех, кто остался с пустыми руками. Впрочем, вскоре подоспел главный школьный повар, который наотрез заявил, что это казенная рыба из школьного пруда, и реквизировал ее в пользу общего имущества.
Вернувшись в класс, Гуань Цзе сжал в пальцах своего краба и, памятуя об уроке Лу Жунсина, не рискнул прятать его в пенал: он просто замотал клешни и грудные ноги скотчем, усадив живность прямо на крышку парты, чтобы на перемене развязать путы и дать тому немного поползать.
Перед самым обедом Гуань Цзе озарила гениальная идея: он оторвал крошечный кусочек от паровшей булочки и засунул крабу в клешню. Так он открыл для себя целый материк и все утро только и думал, как бы покормить краба, потому что ел тот донельзя умилительно.
Одной клешней краб придерживал еду, а второй отщипывал крохотные кусочки и аккуратно отправлял в рот. Все движения были неторопливыми, на стол ни крошки не падало, а в манере трапезничать сквозило столько благовоспитанности, что Гуань Цзе не мог оторвать глаз.
Се Цзюнь наблюдал вместе с ним и потрясенно выдал: блин, этот краб точь-в-точь как человек.
К полудню небо прояснилось, выглянуло жаркое солнце и в мгновение ока выпарило сырость, оправдав надежды Гуань Цзе на дневную физкультуру.
Урок физкультуры начался вовремя, и программу открыл восьмисотметровый забег. Гуань Цзе финишировал в первой двадцатке, опустился на землю, пытаясь восстановить дыхание, и стал наблюдать, как редеет вереница бегунов.
После финиша полагалось построение, поэтому расходиться никто не спешил: половина ребят валялась пластом, как Гуань Цзе, а вторая половина подбадривала лучших друзей у внутреннего и внешнего краев беговой дорожки.
Бао Тянь, вне всяких сомнений, плелась последней, отставая от предпоследнего места почти на полкруга. Скорость ее была черепашьей, но в груди тяжело и пугающе хрипело. Многие кричали ей подбадривания, но тех, кто поддерживал ее искренне, было, пожалуй, поровну с теми, кто откровенно потешался.
Дети в таком возрасте еще толком не осознавали, что помимо физической боли, травм и грубой силы, издевательства и травля могут выражаться в словах и изоляции.
Лицо Бао Тянь залил пот величиной с горошину. Опустив голову, она из последних сил вела отчаянную борьбу, но тело упорно превращало все ее потуги в замедленную съемку. Спустя несколько минут непосильная ноша сломила ее, и под удушающую боль в груди она рухнула на землю. Впрочем, в глазах некоторых одноклассников даже это падение выглядело комично — словно очередная сценка под названием как толстуха притворяется уставшей.
Разобравшись с этим происшествием, физрук велел остальным продолжать занятие, а Бао Тянь помог подняться и перевел на траву отдохнуть.
Гуань Цзе заглянул к ней из толпы, услышал, как она говорит одноклассницам у скамейки «Я в порядке» — всё тем же будничным, тоненьким голоском с намеком на улыбку, — и, поверив на слово, зашагал дальше.
Однако уже на середине урока, воспользовавшись свободной минутой, Гуань Цзе тайком шмыгнул в класс, надеясь проведать своего краба. Влетев на подиум, он услышал сдавленные рыдания.
Он замер у учительского стола, растерявшись от неожиданности, и тут же встретился взглядом с поднявшей голову девочкой.
Лицо и шея Бао Тянь покраснели от плача. Видимо, она никак не ожидала, что в этот момент кто-то вернется в класс, и на ее лице тотчас проступило сложное выражение, смысл которого Гуань Цзе был не в силах постичь.
Стыд, унижение, неприязнь, обида и отвращение к себе перемешались в одно целое, в мгновение ока повергнув несчастную толстушку на дно отчаяния. В помрачнении рассудка ей показалось, что оставаться здесь больше нельзя — иначе отовсюду на нее вечно будут смотреть лишь насмешливые лица и нестись издевательские смешки.
Она резко вскочила, с грохотом оттолкнув парты — раздался противный скрежет дерева о пол. Но когда она уже развернулась, собираясь выбежать из класса, Гуань Цзе с подиума брякнул совершенно невпопад:
— Слушай, Бао Тянь, хочешь посмотреть, как краб ест?
И тут же, из последних сил напрягая фантазию ради пущей убедительности, добавил:
— Это ужасно забавно… точь-в-точь как когда ест Чжэн Чэнъюй!
Бао Тянь, похоже, и впрямь до крайности завидовала Чжэн Чэнъюй. Несмотря на то, что в голове от слез стоял туман, первой ее реакцией на эти слова стало сомнение: ест ли Чжэн Чэнъюй так изящно? С чего бы ей походить на краба?
Заметив, что девочка вроде бы успокоилась, Гуань Цзе бросился за крабом.
На беду, за всё утро питомец набил брюхо до отказа и больше гостеприимством не отличался. На этот раз он не пожелал пойти мальчику навстречу: стоило Гуань Цзе сунуть булочку в клешню, как краб тут же отшвырнул ее прочь. Голова Гуань Цзе распухла от забот, и ему пришлось нести откровенную чушь:
— Наверное, он немного дикий, ты погоди секунду.
Тут Бао Тянь сквозь слезы улыбнулась — вид сердитого краба, который так явно пренебрегал хозяином, и вправду был комичным. Вдоволь наплакавшись, она опустила голову на парту Се Цзюня и снова тихонько заскулила.
Гуань Цзе не знал, что сказать, поэтому притих за своей партой, глядя на краба во все глаза.
Немного погодду, когда Бао Тянь выплакалась, Гуань Цзе отдал ей и краба, и оставшуюся булочку, посоветовав как следует с ним подружиться, и тогда питомец обязательно покажет класс.
Но после уроков Бао Тянь выпустила этого краба в реку возле школы. Смотря, как тот скрывается в мутной воде, она вдруг почувствовала, что способна выдержать еще немного.
А ведь тогда, упав на беговой дорожке, она всерьез собиралась бросить школу.
Разговоры об убийстве учителей в Первой средней школе стихли с поразительной быстротой. Спустя неделю об этом уже почти никто не вспоминал вслух: новость, словно сорванная травинка, с каждым днем уносилась всё дальше от людей, и их повседневность вновь заполнилась привычными пересудами о соседях.
Однако Гуань Мин, оказавшаяся в самом эпицентре событий, продолжала следить за происходящим.
Ли Юнь и те двое исчезли из школы. Парта справа от Гуань Мин пустула — ее поверхность и ящик зияли пустотой. Если бы не вырезанные на крышке слова Какая ранняя рань, она бы, пожалуй, и забыла, что рядом с ней сидел столь невыносимый человек.
Нового классного руководителя еще не назначили, но время словно побежало быстрее прежнего. Гуань Мин не решалась сыпать соль на раны семье учительницы, а потому могла узнавать о продвижении дела только через учителя Тянь.
Никаких новых вестей.
Из города прибыло заключение криминалистической экспертизы: на армейском ноже подтвердили отпечатки пальцев Ли Юня и ЦАО Бина, а следы крови на лезвии принадлежали учителю У.
Сотрудники полицейского участка задержали нескольких школьников с подозрительными мелкими купюрами. Подростки заявили, будто эти триста с лишним юаней им дал тот самый ученик средней школы, который в воскресенье покончил с собой на мосту. Органы общественной безопасности объединили дела в одно производство, после чего выдвинули обвинение: Ли Юнь и его подельники вполне могли совершить убийство из корыстных побуждений.
Последнее, что Гуань Мин услышала о Ли Юне, — его задержали, но вину он признавать отказался. Родители наняли адвоката и готовились к судебному разбирательству в городском суде.
Маленькое изобилие незаметно пронеслось над городком.
Чжан Ие отдал Лу Жунсину проявленные снимки, и тот расплатился за работу, заодно угостив его шашлыком.
Черепаха Гуань Цзе неизменно вырывалась на свободу при каждом сильном ливне: она выползала из водостока во двор дома Лу Жунсина, где местный гусь неизменно принимал её за неприятеля и лупил клювом так, что панцирь катился по земле. Получив трепку, она неизменно устремлялась туда снова, заставляя Гуань Цзе всерьез подозревать, что она положила глаз на этого гуся.
Тем временем Лу Жунсин уже уверенно терзал на пипе Жасмин, а Гуань Цзе с У Иминь после долгих недомолвок неожиданно помирились.
Праздник Первого июня подкрался незаметно — к вящему облегчению Гуань Цзе, который ничего особенного от него не ждал.
С самого утра атмосфера в школе стояла наэлектризованная. Все шумели еще с утреннего чтения: кто-то наводил марафет, кто-то пытался уследить за дисциплиной. Задачей Гуань Цзе было прятаться за кулисами сцены и таскать плетеный короб с реквизитом.
Учительница забраковала прежнюю серебристую бумагу — посчитала недостаточно яркой, — и заменила ее на более воздушных золотистых бумажных стрекоз.
Перед самым началом Гуань Цзе выдалась свободна минутка, и он смотался на разведку в шестой класс «Б» на нижнем этаже. Ему жутко хотелось глянуть на Лу Жунсина с нарисованной красной точкой на лбу и разукрашенным задником под стать мартышке. Кто же знал, что Лу Жунсин останется самим собой.
Гуань Цзе испытал легкое разочарование, уцепился за оконную решетку и крикнул:
— Чего не красишься? Был бы такой красавчик, ха-ха-ха!
Проницательный взгляд Лу Жунсина пронзил его насквозь:
— Считаешь, красиво? Заходи, попрошу учительницу, тебя тоже раскрасят.
Гуань Цзе спрыгнул с подоконника и припустил прочь:
— Не надо, спасибо, я хочу побыть просто зрителем.
Выступление было назначено на девять тридцать, а от школы до поселкового кинотеатра ходу было минут пятнадцать. Но поскольку учеников трудно было держать в узде, еще в восемь сорок классы двинулись в путь под предводительством учителей.
Гуань Цзе шагал со своим классом, галдя на ходу, и они ввалились в зрительный зал. Даже при включенном освещении в кинотеатре стояла кромешная тьма. Их класс усадили ровно посередине; сколько ни требовали учителя сидеть смирно, школьники то и дело норовили сорваться с мест и удрать за покупкой сладостей.
Возгласы и беготня не утихали до четверть десятого, пока на сцене резко не вспыхнули софиты. Кто-то вышел на сцену наводить порядок — Гуань Цзе сразу признал в женщине мать Лу Жунсина, только на этот раз на ней было другое платье.
Еще через мгновение Ван Ян произнес положенные дежурные слова, и концерт официально стартовал.
Сольные номера, хор и танцы — из года в год крутили одно и то же. Гуань Цзе смотрел их вполглаза: ему куда больше нравилась сама атмосфера праздника без присмотра, и добрую половину времени он провалялся в кресле, жуя снеки и болтая.
Посреди программы прозвучал ансамбль эрху — это выглядело свежее. Гуань Цзе прослушал номер от начала до конца, но вскоре его снова сморил сон. Подобное блаженное разгильдяйство продолжалось ровно до того момента, как Ван Ян объявил выход Жасмин. Гуань Цзе тут же выпрямился, собираясь всецело поддержать Лу Жунсина, но тут к нему подкралась классная руководительница и шепотом велела отправляться за кулисы готовиться — уйгурский танец их класса шел через один номер.
Гуань Цзе поднялся без особой охоты, однако, поднявшись на сцену, понял, что отсюда обзор открывается куда лучше прежнего: он отчетливо разглядывал даже струны на пипе Лу Жунсина.
Его сосед сидел в самом центре сцены. На лице по-прежнему ни грамма грима, выражение глаз обычное, разве что яркий свет рампы придавал коже мертвенно-бледный оттенок.
Гуань Цзе зачерпнул горсть бумажных стрекоз в коробе и подумал: зря он все-таки подтрунивал над товарищем. Без маскировки Лу Жунсин сейчас смахивал на привидение, и по части внушительности безнадежно проигрывал любой мартышке.
Но стоило зазвучать вступлению Жасмин, как Лу Жунсин обнял пипу и принялся перебирать струны медиаторами на пальцах, и Гуань Цзе внезапно показалось, будто вокруг парня разлилось сияние.
Лу Жунсин музицировал каждый день прямо у него на глазах, так что Гуань Цзе давно привык и никаких восторгов вроде круто, потрясно или вот это заносчивость у него отродясь не возникало.
И тем не менее, в этот самый день накануне выпуска он вдруг разглядел в непривычном сценическом свете настоящее величие Лу Жунсина.
Пусть этот ленивец вечно заваливал математику, нельзя было отрицать: он все равно оставался талантлив. Настолько талантлив, что на секунду Гуань Цзе отстраненно ощутил между ними пропасть.
Наверное, именно эту осанку требовал от него выработать Ван Ян: прямая спина, развернутые плечи, легкий и уверенный перебор струн — без лишней суеты, без опоры на локти. Пусть в его игре не было вычурных фокусов, но взгляды тысячи зрителей, скрестившиеся на нем, не заставили бы музыканта сбиться ни на одну ноту.
Если кто-то ляпнет, будто парень с пипой выглядит женственно, на улице такого осмеют: в конце концов, половина репертуара для этого инструмента — воинственные пьесы.
И даже несмотря на то, что на сей раз Лу Жунсин исполнял лирическую мелодию, Гуань Цзе все равно находил его чертовски крутым. От этого трепета он, когда из зала грянули аплодисменты, впопыхах опрокинул короб и раньше времени рассыпал содержимое.
Золотистые бумажные стрекозы порхнули к Лу Жунсину, сплошным вихрем закружились в воздухе, сверкая на свету, и мягко укрыли его с головой.
Парень обернулся на сцене, на мгновение замер, а затем тепло улыбнулся в сторону кулис.
Детство Лу Жунсина еще никогда не было столь ослепительным — впрочем, оно выдалось для него последним.
http://bllate.org/book/30976/3775637
Готово:
