Готовый перевод Rebirth of the Young Master Farmer / Перерождение в деревне: Счастье господина: Глава 17

Глава 15. Восстановление памяти

Грохот взрывов и испуганные крики слились в единый гул. Около десятка людей в черном окружили их, отрезав всякий путь к отступлению. Холодные дула пистолетов, словно косы самой смерти, поблескивали в полумраке зловещим стальным отблеском.

Последняя картинка, застывшая в сознании, — три упавших на землю молодых тела. Алая кровь пропитала одежду, затуманивая взгляд. Ни страха, ни ужаса. Лишь пронзительная боль в сердце, когда ладони коснулись остывающей кожи друзей. Слёзы, смешиваясь с окружающим шумом, медленно текли по лицу.

Отец, папа, старший брат, второй старший брат, третий старший брат... Простая деревня, необычное детство, вечно бегающий следом «хвостик» и бесконечные насмешки. Лазанье по деревьям, разорение птичьих гнезд, ловля рыбы, крабов и креветок. Маленькая фигурка, хлопочущая на кухне, привычно помешивающая еду в казане — хрупкое тело, едва достававшее до края кухонной плиты.

Беззаботное баловство: хочется плакать — плачь, хочется смеяться — смейся. Забота папы, широкие и надежные объятия отца, готовность братьев защитить от любого ветра. А еще друзья — кто-то озорной, кто-то застенчивый, кто-то жадный. События, одно за другим, проносились перед глазами — родные, но в то же время чужие. Шангуань Цзинь бесстрастно наблюдал за всем этим словно со стороны, хотя на душе отчего-то становилось тепло и радостно.

— Сяо Цзинь, Сяо Цзинь, не пугай папу, о-о, Сяо Цзинь, проснись же! — раздался смутный, но такой знакомый голос. Шангуань Цзинь постучал себя по голове, в которой перемешались воспоминания двух жизней. Этот голос принадлежал папе — человеку, который родил, вырастил и окружал его любовью.

Воспоминания о прошлой жизни восстановились полностью: он помнил, как погиб, помнил, что такая же участь постигла троих его близких друзей. Десять лет жизни после перерождения также предстали перед ним с предельной ясностью. Два пласта памяти, переплетаясь, проносились в голове, подобно немому кино. Последним кадром стало падение с дерева, усыпанного белыми цветами, прямо в песчаную канаву, и удар затылком о камень.

Возможно, благодаря десяти годам здешней жизни, Шангуань Цзинь, обретя полную память, не впал в панику и четко осознал: он переродился. Он больше не тот Сяо Цзинь, чьи воспоминания ограничивались девятью годами. Погибнув в семнадцать, он, разумеется, читал немало романов — попаданцы, перерождения, для него это были лишь сюжетные штампы из книг, которые он листал, чтобы хоть немного разгрузить нервы, измотанные управлением семейным бизнесом.

Кто бы мог подумать, что, проснувшись, он обнаружит себя героем тех самых нелепых историй, которые читал лишь ради того, чтобы убить время?

Осознав последние десять лет своей жизни, Шангуань Цзинь помрачнел. Он стал игнорировать этот голос, который доносился снаружи, словно назойливый монах Тан из легенд, но в глубине души почувствовал укол жалости.

Чертово перерождение, чертов мир! Он был блестящим молодым человеком, законным наследником семьи Шангуань, а теперь оказался в мире, где живут одни мужчины. Ладно, это еще куда ни шло — он и раньше видел гомосексуальные пары и не сказать, что испытывал к ним сильную неприязнь.

Но самым возмутительным было то, что он — тот самый мужчина, которого «используют» в постели! И к тому же способный рожать детей! Шангуань Цзинь разразился потоком отборной ругани, но в этом темном мире никто не смог его услышать.

— Сяо Цзинь, у-у-у, это папа недоглядел за тобой, — Чэн Фэн, глядя на лежащего без сознания ребенка, уже выплакал все глаза. Его натруженные руки дрожали, поглаживая бледные щеки, а слёзы градом катились по чистому лицу, пропитывая грубую ткань одежды.

— Фэн-эр, иди отдохни, ты три дня глаз не смыкал, — Ли Даю выглядел изможденным, под глазами залегли темные тени от недосыпа. Он с жалостью посмотрел на маленькое тельце на кровати, а затем перевел взгляд на фулана, который был рядом с ним уже больше десяти лет.

— У-у, как я могу отдыхать? — снова заплакал Чэн Фэн, и от его хриплого голоса сердце Ли Даю сжималось от боли. — Сяо Цзинь всегда был таким непоседой: то рыбу ловит, то гнезда разоряет. Виделась, что он справляется, вот я и не хотел его ругать. Кто же знал, что так случится? Нужно было заставить его слезть, когда он полез за цветами. Нет, мне вообще не следовало позволять ему лазить по деревьям! Сяогэр — а вечно ведет себя как мальчишка: деревья, гнезда, речка... У-у, мне нужно было присматривать за ним строже, а не баловать.

Чэн Фэн плакал и винил себя. Раньше у него было полно работы в поле, а видя, что Сяо Цзинь ведет себя уверенно и с другими детьми ничего не случается, он перестал ограничивать сына. Деревенские дети — они такие, чем больше озорничают, тем крепче будут. К тому же местные сяогэры — не чета детям из богатых домов, они не корпят над книгами, не ведут себя изысканно. А когда его собственный гэр ластился к нему, он был только рад, куда уж тут воспитывать строгостью.

Видя теперь своего младшего сына, которого он любил больше жизни, лежащим на кровати с бледным лицом и окровавленной повязкой на голове, Чэн Фэн не мог сдержать слёз. Он сжимал тонкую бледную ладошку ребенка, поглаживая ее, и в его глазах отражались муки совести и жалость.

Сяо Цзинь не приходил в себя уже три дня. Врач сказал, что угрозы жизни нет, просто удар был сильный, и мальчику нужно время, чтобы прийти в себя. Но никто не знал, будут ли последствия.

Страх и самобичевание терзали его душу. Его Сяо Цзинь был самым красивым гэром в округе, к тому же работящим, да еще и с меткой Золотой Печати Лотоса. Если этот ушиб обернется чем-то серьезным, как же он потом найдет себе достойную пару?

Представляя, как Сяо Цзинь, если останется «поврежденным», не сможет удачно выйти замуж и останется в одиночестве после того, как они с Ли Даю уйдут из жизни, Чэн Фэн снова залился слезами.

— Перестань плакать. Чжао Те сказал, что с Сяо Цзинем все будет хорошо, ему нужно просто проснуться, — Ли Даю обнял дрожащего фулана, пытаясь утешить его, хотя у самого глаза покраснели от сдерживаемых слёз при виде сына, лежащего в беспамятстве.

— Папа, отец, идите поешьте, — пятнадцатилетний Ли Лэ, уже превратившийся в крепкого парня с кожей цвета здорового загара, бросил взгляд на младшего брата и почувствовал, как кольнуло в сердце.

Чэн Фэн, прижавшись к Ли Даю, не мог даже открыть опухшие от слёз глаза и лишь слегка покачал головой. Он дежурил у кровати три дня, как он мог думать о еде, пока Сяо Цзинь не очнется?

— Папа, поешь хотя бы немного. Если ты свалишься, а Сяо Цзинь проснется и увидит тебя в таком состоянии, как же он будет винить себя! — Ли Лэ повторял это уже в десятый раз за три дня. Но Чэн Фэн оставался непреклонен, не отходя от кровати ни на шаг. Он ничего не ел и не пил, и без того хрупкое тело стало совсем прозрачным, губы пересохли и потрескались.

Лицо Чэн Фэна было таким же бледным, как у самого Ли Цзиня.

Чэн Фэн смотрел на сына, понимая, что третий старший брат прав, но аппетита не было совсем.

— Фэн-эр, съешь что-нибудь. Врач из города, которого привел Ли Ян, тоже сказал, что Сяо Цзинь скоро очнется. Если он увидит тебя таким, ему будет очень больно, — Ли Даю продолжал убеждать супруга, видя, что тот начал колебаться.

— Хорошо, принеси мне что-нибудь сюда. Я останусь здесь, — в конце концов согласился Чэн Фэн. Он знал, что Сяо Цзинь — ребенок чуткий и не вынесет, если родные будут страдать из-за него.

Ли Лэ с улыбкой кивнул, почувствовав облегчение: папа согласился поесть. Выходя, он столкнулся со вторым старшим братом, Ли Яном, который как раз вошел во двор.

— Ну что, Сяо Цзинь очнулся? — Ли Ян, в простой льняной одежде и с пожитками за спиной, вытирал пот с лица. Увидев третьего брата, он тут же спросил. Узнав о несчастье, он не находил себе места, даже нанял лучшего врача из города, но все равно не мог спокойно работать, поэтому взял отгул и приехал.

— Еще нет. Папа три дня ничего не ел, только что согласился поесть. Зайди сам, посмотри, — тихо сказал Ли Лэ и направился на кухню.

— Папа, отец, — Ли Ян вошел в комнату, сразу заметив две фигуры у кровати. Подойдя ближе, он бросил тревожный взгляд на младшего брата.

— О, Сяо Ян, ты вернулся? — Чэн Фэн обернулся, его голос из-за долгого плача звучал совсем хрипло. Ли Ян нахмурился, радуясь про себя, что купил в аптеке дорогие тонизирующие лекарства.

— Я не мог спокойно работать. Сегодня сдал дела и отпросился у хозяина, чтобы приехать, — Ли Ян присел на табурет у кровати и посмотрел на отца неодобрительно: — Папа, я понимаю, что ты волнуешься, но ты не должен так себя мучить. Смотри, Сяо Цзинь еще не очнулся, а ты уже на грани. Если он проснется и увидит тебя, он не простит себе этого. Иди отдохни, мы с Ли Лэ подежурим.

Возможно, за те годы, что он работал управляющим, Ли Ян научился говорить веско. Видя, как отец побледнел и как сильно опухли его глаза, он не смог сдержать строгости в голосе.

— Ты, негодник! Что, поработал управляющим пару лет и теперь хочешь командовать своим папой? Кто дал тебе право? — Чэн Фэн от гнева вспыхнул. Он начал оглядываться по сторонам, ища чем бы наказать сына. Обычно в их доме всё решал именно Чэн Фэн: воспитание детей, домашние дела — всё было на нем.

Честно говоря, дети не боялись высокого и крепкого отца, они боялись своего хрупкого и тонкого папу, особенно когда тот злился. Пусть обычно он был мягким и рассудительным, но когда в нем просыпался гнев, даже отец терял дар речи.

Ли Ян понял, что перегнул палку, но, видя болезненный вид папы, не хотел отступать.

Тем временем, в глубине темного мира, Шангуань Цзинь, восстановив память, не переставал злиться и ругаться. Разобравшись со всем, он начал оценивать свое нынешнее положение.

Удар по голове — должно быть, он сейчас без сознания. Сколько дней прошло, он не знал. Но не пора ли уже очнуться? С того момента, как память вернулась, он, кажется, провел в этом черном месте вечность. Черт, только не говорите, что от удара он стал овощем!

В этом отсталом мире нет технологий, которые позволили бы таким, как он, очнуться. Стать овощем здесь — это приговор на всю жизнь. От этой мысли Шангуань Цзинь забеспокоился. Хотя этот мир и был тем еще «подарком», жизнь все же лучше, чем прозябание в теле живого трупа.

К тому же, если подумать, этот мир был не так уж плох — если не считать перспектив выйти замуж за мужчину, быть «нижним» и рожать детей. Как и в девять лет, у него были любящие отец и папа, защищающие его братья, и здесь не было той грызни и интриг, к которым он привык. Он должен прожить эту жизнь достойно, а не лежать бревном!

Возможно, желание Шангуань Цзиня было слишком велико, но после того, как он начал твердить об этом, он почувствовал, будто некая сила тянет его за собой. Тьма рассеялась, и, открыв глаза, он увидел теплый желтоватый свет лампы.

Он узнал свою комнату. Пошевелив затекшими пальцами, он почувствовал пульсирующую боль в затылке, которая тут же напомнила, насколько серьезным было падение. Но, как говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло: этот удар вернул ему память.

Думая о своей смерти и судьбе троих друзей, Ли Цзинь почувствовал грусть. Что толку быть наследником великого клана? Жизнь напоказ, вечные завистливые взгляды, лесть, интриги, угроза убийства на каждом шагу. В тот день те, кто жаждал власти, воспользовались моментом и разом устранили наследников четырех кланов. Ли Цзинь сжал зубы: «Думаете, раз нас нет, то кланы отдадут власть вам? Те старики не глупцы, они все понимают. Ждите, скоро отправитесь на тот свет вслед за нами».

http://bllate.org/book/32134/3923236