Готовый перевод My Sister's Forbidden Love / Река течет мимо: История одной любви: Глава 17

Я оттолкнул подушку к изголовью, освобождая место на кровати. Там было пусто и просторно.

— А где твоя подушка? — спросил я.

Цзян И покачала головой:

— Не надо. А то вдруг я тебя задену.

Пустяковая рана, ну, ушиблась немного — с кем не бывает? Она упрямилась, не желая ложиться рядом, и мы так и застыли, глядя друг на друга через деревянный стол. Я смотрел на неё, она на меня. Цзян И завела разговор о той нефритовой подвеске. У меня её с собой не было, да и никому я её не дарил — это была вещь моей матушки, её нельзя отдавать чужим.

Она лишь усмехнулась, явно ожидая, что я сам преподнесу ей этот подарок.

Пусть она и выкупила подвеску, я мог бы выкупить её обратно. Но Цзян И нужны были не деньги. С древних времен вещи, переданные старшими, становятся семейными реликвиями, и значение того, что их дарят посторонним, понятно без слов.

Наверное, именно это она и имела в виду, а что еще тут можно было подумать? В любви нет логики, мирские страсти непредсказуемы, стоит ли её за это винить? Рано или поздно чувствам всё равно придет конец, и даже если сейчас она искренне чего-то желает, когда придет прозрение, будет уже поздно, и, возможно, она еще и меня обвинит.

— Я всё еще сержусь на тебя, так что давай не будем об этом.

Я не злился на самом деле, но сказал это нарочито сухо. Цзян И замолчала. Она долго размышляла, а потом произнесла, что всё знает — даже если я не скажу, она и так всё понимает.

Знает она или нет — мне было всё равно, но раз она знает, зачем так откровенничать? Цзян И, ничуть не смутившись, распустила волосы и, положив их на стол, подняла на меня взгляд:

— Кто же не знает твоего нрава? Упрямый, как кремень, не подступишься.

Её глаза были затуманены, она смотрела куда-то в пустоту, слегка нахмурившись, и тон у неё был такой простодушный... Иногда мне казалось, что все прожитые годы прошли для неё впустую: в таких делах она была до того наивна, словно ребенок, выпрашивающий браслет или конфету.

Может, ей просто нравилось играть, и она решила включить меня в свои забавы? Вспоминая, как несправедливо я сегодня с ней обошёлся и как ей было обидно... Да и мне на её месте было бы обидно, я бы тоже заплакал. Глядя на меня, Цзян И прослезилась. В этот лютый зимний мороз, со слезами на глазах, она выглядела такой жалкой, что сердце невольно сжималось от жалости.

Она лежала на боку, я сидел, прислонившись к краю, и мы долго смотрели друг на друга. Я пробормотал, что просто не хочу, чтобы она тратила чувства на того, кто не ответит взаимностью.

Цзян И села, склонила голову и подмигнула мне:

— И кто же из нас тратит чувства зря?

Как можно быть такой самоуверенной? Она что, думает, будто она мне нравится? Но ведь я к ней равнодушен. Я тоже сел и снова встретился с ней взглядом:

— Правда, между нами ничего не может быть.

— Шувэнь. — Цзян И подошла и уложила меня обратно, улыбаясь. Но стоило опустить полог кровати, как её улыбка тут же увяла. — Спи давай.

Видя, как она сжимает зубы, я понял, что спорить бесполезно. Она отвернулась, задула свечу у изголовья и, прислонившись к круглому столу, зажгла масляную лампу, чтобы почитать.

В такую погоду самое то — спать. Весь день на ногах, ничего не вышло, только близких утомил, тело ломит, всё болит. Меня начало клонить в сон, и в полудреме я смутно видел, как она сидит у стола, прикрыв лицо ладонью, и беззвучно плачет. Стоило мне пошевелиться, как она тут же замолкала.

* * *

С самого утра она подняла меня на ноги: то купание, то смена повязок. На завтрак — белая каша с солеными овощами, а через две палочки благовоний — отвар для улучшения кровообращения. Из кухни тянулся черный дым, горький запах стоял такой, что чувствовался даже на втором этаже, аж тошнило. Сяо Тао пришла проведать меня, распахнула свои большие круглые глаза и в два счета проглотила пол-лепешки с османтусом и коричневым сахаром. Цзян И запретила мне выходить на ветер, так что я вынужден был лежать, сглатывая слюну от горького привкуса во рту.

Сяо Тао достала из кармана горсть бобов и положила рядом со мной. Я спросил, скучала ли она, не мучилась ли бессонницей, переживая обо мне, и объяснил, что госпожа Цзян не велит вставать, а то бы я еще вчера вернулся. Сяо Тао покачала головой, мол, в нашей лавке стало совсем тоскливо, холодно, печь топить жалко, вот она и пришла сюда погреться.

Неблагодарная девчонка...

Я замахнулся, делая вид, что хочу её ударить, а она, хихикая, увернулась. Цзян И была до неприличия гостеприимна: бегала с тарелками и чашками, будто прислуга. Её заведение было закрыто — с сегодняшнего дня она объявила перерыв. Те люди, что помогали вчера искать меня — все они были работниками её лавки. Даже между братьями счеты должны быть честными, а в наше время, если хозяйка просит людей одолжить, надо и их чем-то отблагодарить. Из-за моей мнительности она, пожалуй, потеряла немало денег.

Мы втроем пообедали за большим квадратным столом. Госпожа Цзян, оказывается, умеет готовить, и весьма неплохо — как раз по моему вкусу. Раньше она всегда держалась с достоинством и к плите не подходила, то ли не хотела, то ли ленилась. А ведь мы с ней похожи: она коренная жительница Цзяннани, и вкусы у нас одинаковые, и сноровка. Даже если она когда-нибудь разорится, вполне сможет открыть закусочную и прокормить семью.

Я про себя трижды сплюнул: что это я такое на неё наговариваю!

Отложив палочки, я снова почувствовал, как начинает ныть голова. Стоит подумать о ней, о соседней комнате, о постели, на которой я лежал, о подушке — и голова готова взорваться. Госпожа Цзян в последние дни сама не своя. Не расскажешь же об этом кому попало — у меня и друзей-то нет, не станешь же жаловаться птицам или деревьям, да и Сяо Тао пугать не хотелось.

За столом было шумно, Цзян И всё подкладывала мне еду. Говорила, что после травмы нужно беречься сто дней, а тут еще и праздники, так что ни о чем не думать, никуда не ходить, а отдыхать у неё. Предлагала Сяо Тао перебраться в гостевую комнату, чтобы мы все жили рядом и она могла за мной присматривать.

Словно я без неё и дня не проживу. Я подмигнул Сяо Тао, но та, к моему удивлению, поспешно закивала. Я схватил её за руку и, напустив на себя вид старшего, принялся наставлять:

— Ну как ты не понимаешь? Сейчас вымоем посуду — и домой, у нас там еще дела есть.

Хорошо, что я вовремя спохватился. Кое-как нам удалось уйти. Почтительно поблагодарив, я вернулся к прилавку и наконец перевел дух. Сяо Тао закончила с бухгалтерскими книгами, делать было нечего, я попросил её разжечь печь и сам прилег на прилавок, погрузившись в свои мысли.

Сяо Тао спросила, почему я не остался там. Разве я не хотел? Хотел, но не мог. Если у меня нет к человеку чувств, а я продолжаю его обнадеживать, словно старик Цзян, удящий рыбу, то в следующей жизни придется расплачиваться за долги, как та черепаха, что несет на себе тяжелую стелу.

Я не хотел такого будущего. Мы друг другу чужие люди, слишком близко сходиться не стоит. А о возвращении домой поговорим потом.

Сейчас у меня еще есть немного денег, я прикинул — должно хватить до начала следующего года. Вспомнил те годы, когда только уехал из дома: в конце года забирал выплаты из меняльной конторы и просил земляков передать часть денег семье.

http://bllate.org/book/32783/4010671