Готовый перевод Raising Wolves to Be Eunuchs / Волчий оскал во дворце: Тайны главного евнуха: Глава 17

По сравнению со всем тем, что произошло сегодня в Баэне Ясной Луны, простое домашнее арест в стенах Баэня Пинцю казалось уже не столь значительным.

Благодаря тем нескольким кусочкам кедровых леденцов император больше не испытывал отвращения к новому отвару, и под заботливым уходом Янь Пинцю пиала горького лекарства была быстро выпита до дна.

Когда лекарство закончилось, Янь Пинцю не собирался уходить сию же минуту. Заметив, что император больше не прогоняет его, он воспользовался моментом и остался.

Отбросив все так называемые обиды, эти двое когда-то зависели друг от друга в глубинах этого глубокого дворца, и их связь была намного ближе, чем у кого-либо другого.

Он знал о старой травме на запястье императора и владел особым комплексом массажных приёмов.

Постепенно император перестал выказывать отвращение к нему, позволив его рукам делать своё дело. Благодаря этому назойливое тупое ощущение боли рассеялось, а раздражённое выражение лица сменилось умиротворением.

Густой горький запах лекарства витал между ними, едва уловимо смешиваясь с запахом крови. Словно что-то вспомнив, Янь Хуэйсюэ перевёл взгляд на перевязанные колени. Кровь неизвестно когда проступила сквозь повязку, но этот человек вёл себя так, словно был совершенно здоров, и с полной сосредоточенностью продолжал нежно разминать его запястье.

Заметив это зрелище, Янь Хуэйсюэ с опозданием почувствовал некоторую неловкость. Ему хотелось предупредить собеседника о ране на коленях, но, подумав, он понял, что раз уж эта травма получена из-за него, то заводить об этом речь сейчас выглядело бы наигранно. Поколебавшись в нерешительности, он так ничего и не произнёс, лишь отвёл взгляд, который невольно то и дело падал на него, делая вид, будто вовсе ничего не замечает.

В конце концов, мучился не он, так зачем ему зря переживать о других.

Краткое мгновение тишины и умиротворения воцарилось между ними, словно и не было тех покрасневших от ссор моментов; они ни словом не обмолвились о том, что произошло днём, словно молчаливо решив предать всё забвению.

Когда боль в запястье постепенно утихла, император вернулся к своим привычным делам и приказал принести гору докладов. С Янь Пинцю, готовым терпеливо трудиться без единой жалобы, он без малейшего стеснения переложил на него обязанности переписчика, а сам устроился рядом, чтобы продиктовать дела и насладиться заслуженным отдыхом.

Хотя Янь Пинцю не был мастером изящной словесности, проведя столько лет подле императора, он поневоле научился разбираться во многих иероглифах. Писал он вовсе не дурно, даже гораздо лучше других низкородных слуг во дворец, и за этим действительно стояло подлинное усердие.

Однако сколь бы ровным и аккуратным ни был этот почерк, он всё же отличался от почерка самого императора.

Если бы гражданские чиновники и военачальники заметили эти государственные доклады, написанные рукой, отличной от императорской, они бы наверняка ухватились за это и не успокоились, пока не раздули бы громкое дело.

Император, прекрасно сознавая последствия, ничуть об этом не беспокоился. С момента своего восшествия на трон он неизменно являл миру суверенный произвол, часто ставя во главу угла собственные желания и оказывая на подчинённых скорее давление, нежели милосердие.

Вместо того чтобы слыть добрым правителем, он, будучи полностью поглощенным реформами и искоренением старого, куда больше нуждался в страхе и благоговении со стороны подданных.

Так, в обмен словами и штрихами пера, пролетело около получаса, пока наконец не пришёл вестник, нарушивший их недолговечную гармонию.

Слуга доложил, что Благородная супруга Шу уже прибыла к дверям покоев и просит аудиенции у Вашего Величества.

— С чего это Благородная супруга пожаловала? — удивился Янь Хуэйсюэ.

С тех пор как Благородная супруга вошла во дворце, Янь Хуэйсюэ виделся с ней довольно часто, и в глазах посторонних он оказывал этой Благородной супруге немалую милость, по крайней мере никогда по-настоящему не обделял её вниманием.

Однако их общение с Благородной супругой всегда происходило исключительно по его собственному повелению, так с чего бы ей являться без предупреждения посреди глубокой ночи?

К тому же, рядом с ним находился Янь Пинцю, который испокон веков терпеть не мог Благородную супругу Шу.

Услышав это, Сяо Лицзы произнёс:

— Новость о том, что на Вашего Величества было совершено покушение, не утаили от внешнего мира, и во Дворце Чусю тоже узнали об этом. Должно быть, Благородная супруга обеспокоена ранением Вашего Величества, поэтому и явилась столь поздно.

Услышав это, Янь Хуэйсюэ невольно бросил взгляд на сидевшего рядом человека и после некоторых колебаний всё же велел впустить Благородную супругу. Однако Янь Пинцю он отдал следующее распоряжение:

— Ступай сперва смени одежду, да позови лекаря, чтобы он заново перевязал рану на коленях. Негоже ходить с таким окровавленным зрелищем.

Хотя слова прозвучали недостаточно мягко, Янь Пинцю всё же уловил в них заботу.

Он, конечно же, слышал, что Благородная супруга прибыла среди ночи, но, вспомнив недавние трения с императором, он оставил мысли о дальнейших препирательствах. Замри на мгновение, он послушно кивнул, а затем подозвал стоявшего рядом слугу, чтобы тот вывез его.

Стоило Янь Пинцю удалиться, как вошла Благородная супруга.

Она была облачена в придворный наряд розовато-лилового оттенка, голову украшали подвески-буяо, а её манеры отличались сдержанностью и достоинством. Опуская глаза в поклоне, она вовсе не походила на ту легкомысленную соблазнительницу, что пленила государя, какой её описывали чужие языки.

— Садись.

Цзи Иньшу не стала отказываться и присела на маленький табурет, оставленный слугой в стороне.

Обменявшись с императором дежурными словами беспокойства о его ране, она тут же велела ожидавшей поодаль прислуге удалиться, оставляя им двоим личное пространство.

Янь Хуэйсюэ, по всей видимости, догадывался о цели её визита и прямо произнёс:

— Прошлой ночью твой отец подал доклад на высочайшее имя, в котором просил пожаловать титул твоему сводному брату.

Услышав это, Цзи Иньшу на мгновение онемела.

Она прекрасно понимала, что этот шаг её отца был слишком опрометчивым. Если бы речь шла о родном сыне — еще куда ни шло, но ради какого-то приёмыша с неизвестным прошлым отец решился зайти столь далеко.

Словно прочитав её мысли, Янь Хуэйсюэ продолжил:

— С тех пор как твой отец признал этого названного сына, в столице не прекращаются слухи. Говорят, будто этот юноша вовсе не простой приёмыш, какими их обычно представляют, а ребёнок, рождённый твоим отцом от простой крестьянки в годы походов. Лишь из-за низкого происхождения матери его тогда оставили скитаться среди простого народа.

Злые языки страшны, но они не всегда беспочвенны. Раз император думал именно так, он и высказал в её присутствии эти домыслы, звучавшие на первый взгляд совершенно безосновательно.

Цзи Иньшу, хранящая молчание столь долго, наконец не выдержала и поспешно произнесла:

— Боюсь, эти слухи — вовсе не просто слухи.

Император полностью разделял её мнение; он кивнул:

— Пожалуй. Хотя эти слухи возникли из ниоткуда, в них есть доля правды. Если вдуматься, это больше похоже на чью-то тщательно спланированную игру.

— Какой чин Ваше Величество желает пожаловать этому моему названному брату? — неожиданно спросила Цзи Иньшу.

Янь Хуэйсюэ не стал отвечать напрямую, а вместо этого встречно спросил:

— А как ты сама думаешь?

Услышав это, Цзи Иньшу не стала самоуверенно полагать, будто император ждёт именно её ответа. Напротив, у императора давно были свои планы на этот счёт, и вопрос этот задавался лишь для того, чтобы прощупать её отношение к происходящему.

Она тут же обозначила свою позицию:

— Поступок отца поистине неразумен. Ваше Величество милостивы и помнят заслуги старых сановников, но отцу всё же не следовало спекулировать на благодарности. К тому же мой сводный брат не совершил никаких подвигов в армии и не сдал экзамены на учёную степень. Если возвысить его до чиновника вот так с бухты-барахты, это неизбежно вызовет недовольство гражданских и военных чинов, и тогда он станет всеобщей мишенью.

Эти слова были сказаны обтекаемо, но к ним невозможно было придраться.

Однако тот идеальный ответ, по её мнению, рассыпался в прах от следующих слов императора, лишив её лицо напускного спокойствия:

— Если бы речь шла о простом назначении на должность в какой-нибудь уезд, давать ему чин без заслуг и впрямь не стоило бы. Но твой отец просит о другом: он вознамерился добиться для твоего названного брата наследственного титула.

Столкнувшись с неподдельным выражением лица императора, Цзи Иньшу потеряла дар речи и не знала, как реагировать.

Для простого приёмыша подобная милость была чересчур щедрой; это звучало так, будто отец собирается отдать все семейные накопления и положение чужаку. Но ведь хотя у отца и не было родных сыновей, среди боковых ветвей рода имелось немало выдающихся юношей, так что род вовсе не был обречён на угасание.

Если только... Если только этот Муроун Ин на самом деле не так прост, казанся снаружи.

Не заботясь о том, какая буря бушует в её душе, Янь Хуэйсюэ продолжил:

— И если этот титул наследника преподнесу я, это, пожалуй, придаст делу куда больше законности.

Когда всё было сказано столь прямо, как могла Цзи Иньшу не понять истинный смысл слов императора?

В душе у неё роились тысячи вопросов, но внешне она всё ещё сохраняла невозмутимость и произнесла:

— Этот подданный всё поняла.

Она поднялась, совершила лёгкий поклон, собираясь откланяться и покинуть императора, но при развороте нос к носу столкнулась с Янь Пинцю, которого только-только перевязали и везли обратно.

Заметив Янь Пинцю в таком виде, она слегка удивилась, однако мгновенно спрятала удивление под ресницами. Услышав его приветствие: «Приветствую Благородную супругу», она равнодушно кивнула и, не оборачиваясь, удалилась вместе со своими служанками.

Сейчас ей было не до чужих проблем, и хотя вид раненого Янь Пинцю пробудил в ней любопытство, у неё совершенно не оставалось душевных сил выяснять причины.

Она прекрасно понимала, что ей не тягаться с положением Янь Пинцю в сердце императора, а потому благоразумно предпочла сделать вид, будто ничего не заметила.

Лишь проводив взглядом удалившуюся Благородную супругу, Янь Хуэйсюэ вновь переключил внимание на вернувшегося Янь Пинцю и невзначай бросил:

— Лекарь осмотрел тебя?

— Отвечая Вашему Величеству, вызывали лекаря Чжана. Лекарь Чжан сказал, что рана на коленях выглядит страшной, но до костей не дошла, так что при должном уходе за несколько дней можно будет свободно ходить.

Янь Пинцю молчал, ответил следовавший за ним по пятам Сяо Лицзы.

Услышав это, Янь Хуэйсюэ равнодушно откликнулся, принимая ответ.

Сяо Лицзы проявил крайнюю проницательность и тут же удалился, вновь оставляя их двоих наедине.

Они долго молчали, словно соревнуясь в упрямстве, пока наконец император не выдержал его подавленного, обиженного вида и первым не нарушил тишину:

— Подойди ближе, дай мне взглянуть на рану.

Лекарь Чжан наложил повязку на совесть, так что под слоями марли разглядеть повреждения было невозможно. Эта фраза служила лишь поводом примириться, и собеседник мгновенно уловил скрытый подтекст, послушно подавшись вперёд, чтобы продемонстрировать себя.

На фоне своего обычного строгого образа стоящего подле трона человека, в этом болезненном и уязвимом виде Янь Пинцю казался еще более несчастным. Пожалуй, из-за того, что черты его лица были слишком мягкими, Янь Хуэйсюэ даже почувствовал к нему жалость.

Он невольно поднял руку, желая убрать прядь волос, упавшую на брови и глаза, но её тут же перехватили.

Посмотрев на собственную руку, оказавшуюся в плену, Янь Хуэйсюэ нахмурился:

— Ты делаешь мне больно.

Янь Пинцю с прежним спокойствием во взгляде посмотрел на него снизу вверх, а затем притянул эту руку к себе, бережно обхватив её так, будто держал драгоценность, и тихо произмолвил:

— Раб разотрёт вам её.

Видя его миролюбивый настрой, Янь Хуэйсюэ лишь бросил на него мимолётный взгляд и позволил делать всё, что тот пожелает.

Раз этот человек вознаградил его своей заботой, почему бы ему не принять её целиком.

Глава 16

Движения Янь Пинцю были невероятно мягкими, а источаемое им тепло не вызывало ни малейшего отторжения. Усталость быстро навалилась на тело, едва не заставив императора задремать в таком положении.

В полусне он вдруг услышал спокойный голос сидевшего рядом человека:

— Сяо Сюнь — человек совершенно никчёмный, раб его не любит.

На первый взгляд в этих словах сквозило намеренное шпильки. Янь Хуэйсюэ открыл глаза, но спешить с ответом не стал.

http://bllate.org/book/33063/4056368