Готовый перевод Taming the Wild Heart / Укрощение строптивого: Сломанная нежность: Глава 6

Вспоминая о том, как изначально они с госпожой планировали раз и навсегда решить вопрос с помолвкой этой двоицы, когда Лу Цинмэн уперлась и наотрез отказался, ему было жалко расстраивать дорогого его сердцу шуан-эр, которого он лелеял с малых лет. Оставалось лишь ждать, пока Лу Вэньцзе сдаст экзамен цзиньши и получит чиновничью должность в столице, чтобы уже тогда вернуться к разговору о свадьбе.

К счастью, к великому счастью, беды удалось избежать.

— Ко... ег... да... ровцы, — выговаривая каждый слог по отдельности, словно пытаясь препарировать и разъять на части эти четыре слова, проговорил Лу Цинмэн.

Внезапно он тихо рассмеялся, и разливавшееся на душе чувство торжествующего облегчения захлестнуло его разум.

То-то же! Он еще ломал голову, почему это при талантах Лу Вэньцзе тот оказался лишь на втором месте среди цзиньши. Оказывается, всё дело в тайном подлоге.

Лу Цинмэн вдруг всё понял. Неудивительно, что в тот день он так безжалостно сбил с Лу Вэньцзе всю спесь, а тот не только не посмел с ним пререкаться, но даже и носа не казал в резиденцию, чтобы перекинуться лишним словечком.

Рыльце-то в пушку.

Лу Цинмэн усмехнулся:

— Боюсь, еще когда он сдавал на цзюйжэня, не обошлось без подозрений в махинациях. В конце концов, стоило ему получить степень сюцая, как он притащился за тысячу ли ради того, чтобы воссоединиться с вами и предложить свои услуги. Отец тогда так обрадовался, что выписал ему немало серебряных билетов.

С этими словами он снова холодно фыркнул, небрежно швырнув тонкий хлыстик в сторону.

— И кто знает, эти ли серебряные билеты... действительно пошли на нужды нищих ученых, как он утверждал, или же за звонкую монету ему просто купили звание цзюйжэня.

Лу Цинмэн опустил взгляд на новый нашейный мешочек для благовоний:

— Отец, считайте те деньги, что улетели из наших рук, просто брошенными псам.

— Помрачение рассудка, сущий кошмар. Вини только твоего отца, послушавшегося клеветы злодеев и едва не загнавшего моего мальчика в безвыходное положение.

Лу Хуншэн раскаивался изо всех сил; лишь выслушав шуан-эр, он прозрел.

Тогда он только и думал о том, что обретет зятя-чиновника, начисто забыв обо всех нестыковках. Поддавшись сладким речам тех двоих отца и сына, он совсем потерял голову.

Лу Цинмэн оправил одежды и поднялся на ноги. Левая нога его была хромой, и при каждом вставании он невольно покачивался.

Пань Чунь, стоявшая с опущенной головой, заметила движение господина и поспешила поддержать его.

Лу Цинмэн бросил взгляд на залитого раскаянием Лу Хуншэна, прочистил горло и произнес:

— Отец, хватит терзаться. Лучше пойди к матушке и вели слугам собирать вещи, нам пора в обратный путь.

В его звонком, чистом голосе сквозило едва уловимое веселье.

Если назвать того, кто радовался раскрытию дела о мошенничестве на экзаменах больше всех, то это, безусловно, был Лу Цинмэн — он уже до смерти устал от этой назойливой шавки, что вечно вертелась перед глазами. Теперь же эту шавку лишили ученой степени, приговорили к клеймению и палкам — лучшего исхода он и пожелать не мог.

Временная резиденция Лу вновь засуетилась. На этот раз слуг в дорогу набирали немного, и спустя всего лишь час всё было готово к отбытию.

Огромный караван повозок тянулся бесконечной вереницей, одна за другой. Класс Лу испокон веков был богат и влиятелен, составляя верхушку купечества. Даже временно обосновившись в столице и ведя дела в Уездном городке, по своему истинному благосостоянию они превосходили многих столичных аристократов.

Миновав городские ворота, Лу Цинмэн отворил деревянное окошко и оглянулся на столицу.

Высокие крепостные стены горделиво вздымались ввысь, а стражники у ворот, сжимая в руках копья с красными кистями, стояли навытяжку, тщательно досматривая каждого простолюдина, входившего в город или покидавшего его.

Лу Цинмэн тяжело вздохнул: стоило им уехать, как следующая поездка в столицу представится, пожалуй, лишь через несколько лет.

Окно закрылось. Устроившись на кушетке и прислонившись головой к мягкой подушке, Лу Цинмэн вдруг вспомнил того Таньхуалана, что проезжал по улицам в день триумфального шествия чжуаньюаней.

Перед его мысленным взором по-прежнему стоял этот статный, овеянный благородством образ.

Уголки его губ чуть дрогнули. Интересно, каково придется тому человеку после нынешнего скандала с экзаменами?

Даже любимец небес не избежит последствий.

***

Пятнадцатый год правления Юаньфэн, луна Сюй, двадцать первый день. Дело о мошенничестве на имперских экзаменах было полностью расследовано.

Следствие выяснило, что девяносто восемь кандидатов потратили баснословные суммы, исчислявшиеся тысячами лянов серебра, на подкуп экзаменаторов и приобретение экзаменационных работ. Из них пятьдесят шесть человек получили степень цзюйжэня, а сорок два — цзиньши.

Заговор возглавлял левый канцлер, а помогали ему еще семнадцать чиновников, включая министра Сяо и заместителя министра Юя; общая сумма взяток приблизилась к пяти стам тысячам лянов серебра.

Сын Неба пришел в ярость.

Все девяносто восемь участников были лишены ученых степеней и пожизненно отстранены от сдачи любых имперских экзаменов; у них отобрали все ранее пожалованные зерновые наделы, земли и денежные субсидии. Кроме того, на левой щеке каждого выжгли иероглиф мошенничество, после чего их жгло по тридцать палочек-ударов и шествие в колодках вокруг города для всеобщего устрашения и оглашения приговора.

Желая успокоить сердца бесчисленных ученых мужей по всей Поднебесной, что годами грызли гранит науки в нищете, милосердный и великодушный Сын Неба издал особый указ. Он повелел Министерству доходов готовиться к проведению внеочередных экзаменов в следующем же году, позволив участвовать в них всем имеющим ученые степени независимо от возраста.

Чиновников, замешанных в коррупции, лишили должностей и подвергли конфискации имущества; их самих вместе с домочадцами и сородичами бросили в темницы. Самих чиновников ждала смертная казнь через обезглавливание спустя три дня, а их семьи и родню ссылали к южным варварам без права возвращения в столицу во веки веков.

Канцлер, будучи главным организатором, по закону заслуживал смерти. Однако, вспомнив, что он верой и правдой служил покойному императору, а затем долгие годы помогал нынешнему Сыну Неба, преданно исполняя свой долг и неустанно заботясь о простом народе, государь дрогнул.

Император не стерпел казни столь сановного вельможи и помиловал его смертный приговор.

Канцлера сместили с должности, весь род Лу подвергли телесным наказаниям — мужчин высекли по двадцать раз, женщин — по десять, после чего бросили в застенок. Через десять дней их ждала ссылка к южным варварам, а их потомкам на три поколения вперед запрещалось ступать на землю столицы.

Громыхнувшее на весь двор и всю Великую Дашэн дело о мошенничестве на экзаменах наконец подошло к концу.

Двадцать четвертого числа, в час полудня.

Семнадцать чиновников во главе с министром Сяо и заместителем министра Юем, пройдя в колодках позорящее шествие вокруг города, были доставлены к ворам Сюаньу. В полдень их ждала казнь.

Если окинуть взглядом окрестности, зеваков собралось не меньше нескольких тысяч — они плотным кольцом обступили помост для казней, так что яблоку негде было упасть.

После прогулки по городу головы и одежды осужденных были сплошь залеплены тухлыми яйцами и гнилыми овощами, а кое-кто из толпы даже швырял в них булыжники; вонь от процессии неслась за версту.

Простолюдины проклинали чиновников не только за казнокрадство и подкуп на экзаменах, но главным образом за то, что те годами позволяли своим семьям и родичам притеснять простой люд.

— Отучайся от глупостей! — холодно оборвал сестру Чжао Юй и тут же приказал: — Су Юнь, Су Хуа, проводите вторую госпожу в ее комнату.

Обе служанки тут же откликнулись, подошли с двух сторон к Чжао Вань и принялись тихонько уговаривать ее.

Но Чжао Вань возмущенно запротестовала:

— Старший брат! Я же всего одним глазком взглянуть на это зрелище. Только гляну разок — и сразу назад, клянусь, не обману брата!

— Ты собралась глазеть на казни? Не боишься потом ночами кошмары смотреть? — холодно бросил Чжао Юй. — Не разрешаю.

Чжао Вань:

— ...

Она досадливо топнула ногой:

— Другим смотреть можно, а мне почему нельзя? Братец, не надо равнять меня с изнеженными барышнями, запертыми в глубоких теремах, я вовсе не такая!

Чжао Юй бросил на сестру взгляд, в котором не было ни капли согласия со сказанным — ведь они с отцом лелеяли ее как зеницу ока, окружая избыточной заботой.

Чуть приподняв брови, Чжао Юй ровным голосом произнес:

— Можешь говорить что угодно, но я тебе не позволю. Хочешь — иди к отцу, если он разрешит, тогда и я не стану возражать и слова не скажу против.

Стоило зайти речь об отце, как воинственный пыл Чжао Вань сразу угас.

Однако она все еще упрямилась, пытаясь оставить последнее слово за собой:

— Какой же брат жадина, вечно отцу меня попрекает! Больше не буду с тобой спорить, ухожу к себе читать!

Проводив взглядом удаляющуюся Чжао Вань, за которой семенили две служанки, Чжао Юй беспомощно покачал головой.

— Ну прямо дитя малое.

Ближе к полуночи разразился страшный ливень. Завывал свирепый ветер, вырывая с корнем молодые деревца, посаженные во дворе нынешней весной, а пять кустов декоративного бамбука у крыльца и вовсе переломило пополам.

Шум дождя не давал Чжао Юю уснуть, и он, накинув верхнюю одежду, поднялся с постели.

Слуга Шу Чуань, дежуривший в ночную смену, услышал шорох, быстро вбежал во внутренние покои и тихо осведомился:

— Молодой господин желает перекусить ночной похлебкой? Сегодня дежурит госпожа Сяо, она мастерица варить рисовую кашу бигэн и рыбную похлебку. На днях она освоила новый рецепт — похлебку из клейкого риса с семенами лотоса, вторая госпожа ее особенно жалует.

— Не приказать ли господину...

Чжао Юй прошел к кушетке у подоконника и распахнул деревянное окно. В лицо пахнуло прохладной сыростью; чуть повернув голову к ночному пейзажу за стеклом, он обронил лишь:

— Сделай просто рыбную похлебку.

— Слушаюсь, — опустив голову, отозвался Шу Чуань и бегом бросился из комнаты в сторону кухни.

Дождь за окном понемногу утихал, но все еще моросил, а редкие порывы ветра приносили с собой осенний холод. Прямо за окном тянулась длинная галерея, под карнизом которой висели фонари, источающие оранжево-красное свечение; сквозь решетку окна можно было разглядеть ночной сад.

В самом центре двора находился небольшой искусственный пруд; вода в нем была неглубокой, и там росли несколько кустов чашевидного лотоса. По берегам были установлены уличные светильники — их колпаки защищали пламя от сильного дождя, не давая ему погаснуть. Летними ночами здесь было необыкновенно красиво: мягкий, рассеянный теплый свет гармонично сочетался с видом цветущих лотосов.

Теперь же, с приходом осени, по глади воды плавали лишь увядшие листья да обломки стеблей, торчавшие из воды и безвольно согнувшиеся под напором ветра и дождя.

От этого веяло какой-то безысходной тоской.

Пальцы, белые и гладкие, словно кусок нефрита, легко касались оконной рамы. Во взгляде Чжао Юя, темном и холодном, как воды заброшенного колодца, отражались терзаемые бурей сухие стебли лотоса, а губы были плотно сжаты.

Какая-то мощная, неуправляемая волна чувств захлестнула его разум, и все тело забилось в мелкой дрожи.

В следующий миг Чжао Юй тяжело вздохнул.

Окончательно справившись с собой, он закрыл деревянную ставню, отгородившись от увядших листьев, злого ветра и холодных дождей.

— Что есть истинный муж, что есть слуга государев? — пробормотал он едва слышно, и в его глазах промелькнула растерянность. Мысли спутались окончательно, и он сам уже не понимал, что творится у него на душе.

Он воспитывался в строгих правилах благопристойности, неукоснительно следуя долгу. С детских лет он упражнялся в каллиграфии, обучался стрельбе из лука и верховой езде, усердно постигал живопись, шахматы и цитраву. Будучи старшим законным сыном в семье Чжао, он слыл в столице утонченным и учтивым молодым господином.

Отец учил его, что человек с благородными помыслами должен брать на себя ответственность за всю Поднебесную, глаголить истину ради народа и утверждать принципы долга перед Сыном Неба Великих Дашэн; лишь пройдя через суровые испытания, можно свершить великие дела и приумножить бессмертную славу рода Чжао. И напротив, отказ от высоких стремлений означает лишь добровольное падение до уровня заурядности и растворение в серой толпе.

Сдав имперские экзамены, он должен был поступить на госслужбу — вот тогда и настало бы время полностью раскрыть свои амбиции и замыслы.

Чжао Юй обессиленно откинулся на спинку кушетки, невидящим взором уставившись в одну точку, и опустил веки.

Как же выбирать свой путь? Неужели экзамены, как утверждал отец, — это и впрямь единственная цель всей его жизни? Стоило грянуть этому делу о мошенничестве, как ему уже пришлось притупить собственные острые грани.

— Молодой господин, рыбная похлебка готова.

Шу Чуань внес в комнату деревянный поднос, на котором стояла лишь одна фарфоровая супница. Осторожно поставив ее на стол из грушевого дерева, он приподнял крышку, и в тот же миг в воздух взметнулся густой пар.

В бледном свете светильника было видно, как поднимается к потолку белесая дымка.

http://bllate.org/book/33621/4133036