Чжоу Чжи заметно распахнул глаза, зрачки его сузились.
Нянь Цзиньяо не упустил этой реакции. Он рассмеялся — легко, почти игриво, — склонился вниз, почти соприкасаясь носом с носом Чжоу Чжи, и прошептал:
— Just kidding (шучу).
Он лукаво подмигнул, точно лис, которому удалась хитрость.
Чжоу Чжи не успел опомниться, как тяжесть на нём вдруг исчезла — Нянь Цзиньяо скатился с него, подхватил телефон с воспроизводящимся видео и покачал им перед его лицом, хмыкнув:
— А у тебя, оказывается, неплохая фигура, гэгэ.
«Гэгэ» слетело с его губ так естественно, будто иначе он никогда его и не называл. Чжоу Чжи, который сам изначально хотел лишь подшутить над ним, теперь неловко сел на кровати, кутаясь в одеяло, — волосы растрепались, несколько прядей торчали в разные стороны, придавая ему вид, совершенно не соответствующий его возрасту.
Нянь Цзиньяо держал телефон обеими руками, разглядывая экран, и вдруг преувеличенно ахнул, оглянулся на Чжоу Чжи с двусмысленным выражением:
— А вы там случайно по-настоящему не заигрались?
— Эй! А ну выключи, малявка! — Чжоу Чжи, не раздумывая, бросился на него.
Чжоу Чжи всегда был человеком серьёзным, сдержанным не по годам. Мало перед кем он позволял себе выглядеть по-детски.
Нянь Цзиньяо со смехом увернулся от его натиска, а звук из телефона всё ещё доносился рядом.
— Гордишься, небось, что тебя узнают по таким сценам, — Нянь Цзиньяо, придавленный к постели, со смехом уворачивался от рук Чжоу Чжи, тянущихся за телефоном. — Кстати, у нас же сегодня как раз похожая сцена — мне бы срочно пресс подкачать. Гэгэ, а как ты качал пресс?
Он потянулся рукой, огладил живот и поясницу Чжоу Чжи, ослепительно улыбнулся ему:
— Научишь? Ну пожалуйста.
Чжоу Чжи перехватил его блуждающую руку и, тяжело дыша, продолжал тянуться за телефоном.
У Нянь Цзиньяо руки были длинные — стоило ему поднять их над головой, как Чжоу Чжи уже не мог дотянуться. Пока они боролись, телефон с глухим стуком упал на пол.
Задело кнопку громкости — звук резко усилился.
Древний, тягучий мотив хуанмэйской оперы поплыл по комнате, выводя протяжные ноты.
Луна клонилась к закату, всё вокруг застыло в тишине — лишь вдали, среди серых кирпичей и огней свечей в красных домах, начиналась вторая стража, и оттуда доносился отдалённый стук медного колотушки.
По улочкам постепенно клубился туман, и из него медленно выступала одинокая тень — под порывом северного ветра проступал стройный, худощавый силуэт.
Камера покачивалась, плыла сквозь мелкую дождевую пелену: к кварталу цветочных домов приближался учёный муж.
Он только что прибыл в столицу, заблудился и, не зная, где переждать глубокую ночь, побрёл на зов протяжной оперной мелодии.
Туман сгущался всё гуще, а голос певицы вдруг смолк.
Учёный оглянулся — никого. Тёплый ветер принёс аромат пионов, и в лунном свете лисий дух обернулся человеком: изящный силуэт проступил сквозь туман, а вместе с ароматом цветов растаяла и дымка.
Лунный свет высветил пару ярких, узких глаз учёного мужа.
Он стоял по одну сторону, лисица-оборотень — по другую: мужчина и женщина, человек и дух, глядели друг на друга издалека, а опера всё тянула свою протяжную мелодию.
«Отныне... не смею... взглянуть на Гуаньинь...»
За пределами оперы взгляд Чжоу Чжи встретился с манящими, поблёскивающими в полумраке глазами Нянь Цзиньяо.
Смех постепенно стих, заглушённый шумом ветра из фильма.
Запястье Нянь Цзиньяо всё ещё лежало в руке Чжоу Чжи — под подушечками пальцев тот чувствовал его торопливый, слегка учащённый от возни пульс.
Неизвестно, кто первым перестал улыбаться — улыбки истаяли, будто туман, развеянный ветром.
Чжоу Чжи смотрел в глаза Нянь Цзиньяо.
Тот медленно опустил веки.
Его ресницы были длинными и мелко подрагивали — точно тысячи чёрных бабочек взмахивали крыльями.
Сердце Чжоу Чжи бешено заколотилось, барабанный стук пульса разбивал остатки его благоразумия, будто его вело какое-то наваждение.
Точно кем-то одержимый, он медленно опустил лицо — невероятно медленно, лишённый способности мыслить, — приближаясь к сияющему, ослепительному лицу Нянь Цзиньяо, к его чуть пересохшим красным губам.
— Дзинь-дзинь! Дзинь-дзинь! Актёрам приготовиться, спускаемся на площадку!
Резко зазвенел будильник.
Чжоу Чжи внезапно очнулся, побледнел и поспешно отпрянул от Нянь Цзиньяо:
— Я пошёл вниз первым. Ты тоже давай, побыстрее.
Бросив это, не оборачиваясь, он торопливо выскочил из комнаты.
Нянь Цзиньяо открыл глаза, сел на кровати, глядя, как силуэт Чжоу Чжи исчезает за дверью, недовольно надул губы. Он обулся и вышел — и тут же столкнулся с выходящим из соседней комнаты Вэнь Сяо.
Нянь Цзиньяо равнодушно скользнул по нему взглядом. На самом деле он был довольно высок, просто его миловидное, безобидное лицо часто заставляло людей забывать об этом.
Вэнь Сяо замер на миг, в его взгляде мелькнуло сомнение, но, немного поколебавшись, он всё же пошёл следом за Нянь Цзиньяо.
Спускаясь по лестнице, Нянь Цзиньяо вдруг заговорил:
— Я сыграю лучше тебя.
Вэнь Сяо опешил, остановился на полшага, и лишь тогда вспомнил о беспричинной враждебности Нянь Цзиньяо — вспомнил, что изначально пробы он проходил именно на роль Бай Го, и режиссёр уже почти утвердил его на эту роль. Но в день подписания контракта в документе значился персонаж по имени Чэн Цян — режиссёр объяснил Вэнь Сяо, что нашёлся более подходящий кандидат. Вэнь Сяо, всем сердцем стремившийся сниматься, тогда не стал докапываться до сути.
Он не знал, что после проб Нянь Цзиньяо режиссёр всё ещё колебался между ними двумя.
По первоначальному сценарию Бай Го оказывался в женском платье, шантажируемый преподавателем художественной студии Лю Гохуном угрозой провала на вступительных экзаменах, — становясь личной моделью учителя. Женатый преподаватель средних лет домогался Бай Го, но тот, гордый и самолюбивый мальчик, не желал признаваться строгим родителям, возлагавшим на него большие надежды, и молча терпел.
Лишь встретив Хань Цзиндуна, зритель постепенно, глазами последнего, узнавал истинную, жестокую судьбу и ранимую душу за внешне испорченным, злым характером Бай Го.
И по способностям, и внешне и Вэнь Сяо, и Нянь Цзиньяо вполне годились на эту роль.
Была только одна загвоздка: Нянь Цзиньяо был слишком высок, и на большом экране этот контраст мог оказаться чересчур заметным — визуально невозможно было бы в полной мере передать хрупкость и надломленность пострадавшего подростка, из-за чего зрителю могло быть трудно проникнуться болью Бай Го.
Но Нянь Цзиньяо очень хотел эту роль. Из-за проблем со здоровьем семья баловала его с детства — стоило пожелать звезду с неба, и ему бы её достали; захоти он луну — купили бы луну.
При такой семье и такой внешности в этом мире почти не находилось того, чего Нянь Цзиньяо хотел бы, но не мог получить.
Режиссёра уговорили сестра и зять Нянь Цзиньяо: тот привёл в проект солидные родительские инвестиции, и первоначальный сюжет переписали под его внешность.
В изначальном варианте, ради драматического напряжения, глухонемой Хань Цзиндун насиловал Бай Го; в новой же версии Бай Го, вынужденный надеть платье, сам затащил Хань Цзиндуна в постель.
Нянь Цзиньяо от рождения был горделив и самолюбив: одарённый, способный, из влиятельной семьи.
Отец — влиятельный магнат китайского кино и телевидения, мать в молодости номинировалась на «Лучшую актрису», а сам Нянь Цзиньяо учился у Льюиса Зода — четырежды лауреата «Оскара» за лучшую мужскую роль.
Среди учеников одной школы на него возлагали особые надежды — считалось, что именно он с наибольшей вероятностью до двадцати пяти лет получит награду одного из трёх крупнейших европейских кинофестивалей.
С детства Нянь Цзиньяо отличался выдающимися способностями, его актёрский талант превосходил обычные мерки. Обычно это другие шли на уступки ради него — самому же ему никогда не приходилось капризничать и опираться на семейное влияние, как сейчас.
Как бы то ни было, Нянь Цзиньяо ни за что не смог бы отбросить и забыть то жгучее унижение, которое принесло ему соперничество с Вэнь Сяо за роль в «Белом плоде» — своеволие, каким оно выглядело со стороны, и все уступки, сделанные ради него.
Наблюдая за игрой Вэнь Сяо, Нянь Цзиньяо убедился, что тот, в общем-то, ничего особенного собой не представляет, и это лишь усилило его презрение и недовольство.
А потом Чжоу Чжи проявил такую же нежность к Вэнь Сяо — и Нянь Цзиньяо снова ощутил угрозу сравнения.
Вэнь Сяо и Чжоу Чжи учились у одного наставника, их связывали более близкие отношения, чем у него.
Нянь Цзиньяо ни за что не допустил бы, чтобы Вэнь Сяо превзошёл его хоть в чём-то.
— Так вот почему ты к брату Чжоу... — Вэнь Сяо прикусил губу, только сейчас начиная понимать, и не договорил.
Нянь Цзиньяо остановился на лестнице. Он и без того был высок — спустившись на одну ступеньку ниже, он всё равно оказался вровень со стоявшим позади Вэнь Сяо.
Не оборачиваясь, он усмехнулся:
— Он тебе нравится, да? В том смысле, в каком мужчине нравится женщина.
Лицо Вэнь Сяо мгновенно вспыхнуло, он смущённо забормотал:
— Не выдумывай! Я просто уважаю брата Чжоу.
Нянь Цзиньяо опустил глаза, скрывая промелькнувшие в них чувства, обернулся и одарил его самоуверенной улыбкой:
— Он полюбит меня первым.
В его наивности сквозила ничем не прикрытая жестокость — переступающая через все нравственные границы, откровенно демонстрирующая крайне агрессивные собственнические притязания и властность. Именно это было страшнее всего.
— Ты слишком инфантилен! Он относится к тебе искренне! — Вэнь Сяо потянулся, чтобы схватить его и объясниться раз и навсегда.
— Что застряли?! — снизу, из-за двери, донёсся голос Чжоу Чжи, торопивший их с недовольным видом. — Вас там все ждут.
— Брат Чжоу...
— Гэгэ! — Нянь Цзиньяо торжествующе взглянул на Вэнь Сяо и в несколько прыжков сбежал по лестнице; его стройный силуэт на глазах у Вэнь Сяо взлетел прямо на спину Чжоу Чжи.
Тот от толчка закашлялся, покачнувшись вперёд:
— Малолетний паршивец! Полегче, чёрт возьми!
Нянь Цзиньяо со смехом прижался к его уху, капризным, ласковым тоном пробормотал извинение:
— Ушиблись? Гэгэ, прости.
Чжоу Чжи снова растаял, простодушно ответил, что нет, не ушибся.
Нянь Цзиньяо приник щекой к его шее и нежно подул на ушибленную мочку уха. Идущий позади них Вэнь Сяо смотрел, как затылок Чжоу Чжи постепенно наливается краской, а рука, повисшая вдоль тела, сжалась в кулак.
Сцену, которую снимали сегодня первой, снимали ещё до вчерашнего доклада о том, что Вэнь Сяо сорвал одиннадцать дублей.
Чэн Цян подглядывал из-за двери, пока Хань Цзиндун и Бай Го вели свою тайную сделку в классе.
На этот раз Вэнь Сяо превосходно вжился в роль — глаза его покраснели, мышцы лица подрагивали от напряжения, полностью передавая сложный, противоречивый клубок эмоций: возбуждение, гнев, потрясение, отвращение.
А вот Нянь Цзиньяо режиссёра не слишком удовлетворил, но, поскольку Вэнь Сяо был в самом разгаре эмоционального подъёма, режиссёр решил не прерывать съёмку, а перевёл камеру на Чэн Цяна в класс — и отснял сцену, которая по сюжету должна была произойти лишь через две недели: донос Чэн Цяна о непристойном поведении Хань Цзиндуна в школе.
Эти две сцены снимали подряд: отец Нянь Цзиньяо заранее договорился с директором одной из ведущих местных школ, и весь педагогический коллектив с учениками полностью содействовал съёмкам.
Чтобы не срывать учебный процесс, режиссёр сосредоточил все школьные сцены в семи днях съёмок.
Вэнь Сяо на этот раз сыграл настолько хорошо, что превзошёл ожидания режиссёра.
Когда прозвучало «стоп», у него даже сорвался голос — настолько сильно он был взволнован.
Нянь Цзиньяо понимал, что сыграл плохо. Обнажённый, он упирался руками в парту, удерживая позу только что снятой сцены с запрокинутой назад головой, и молча тяжело дышал.
Чжоу Чжи поднялся с пола, растирая занывшую челюсть — даже спиной к камере ему пришлось по-настоящему облизывать реквизит, прижатый к телу Нянь Цзиньяо.
Горло у него слегка охрипло от того, как в горячке Нянь Цзиньяо один раз не удержался и вцепился ему в волосы.
Когда тот поднимался, уголки его глаз ещё покраснели, отчего краснотой отдавала даже кайма его чёрной родинки — заметная на бледной коже Чжоу Чжи.
— Тц, Цзиньяо, подойди-ка, — режиссёр не хотел говорить с ним резко, но тон его явно был недовольным.
Нянь Цзиньяо, помрачнев, спрыгнул с парты, нахмурившись, и пинком отшвырнул попавшийся под ноги стул.
Металлический стул проскрежетал по бетонному полу класса, издав режущий слух звук.
Чжоу Чжи охнул, согнувшись пополам и схватившись за ушибленную голень.
Нянь Цзиньяо на миг замер, нахмурившись взглянул в его сторону.
— Ничего страшного, иди давай, — Чжоу Чжи растянул губы в подобии улыбки и махнул на него рукой.
Нянь Цзиньяо отвёл взгляд и направился к режиссёру.
Он плюхнулся на стул рядом с ним и равнодушно бросил:
— Не могу войти в роль.
— Дам тебе полдня отдыха. Иди подумай хорошенько, — задумчиво протянул режиссёр.
— Бесполезно, — Нянь Цзиньяо, не отрывая взгляда от приближающегося к ним Чжоу Чжи, произнёс это спокойным тоном. — Я не знаю, что чувствуешь, когда тебе делают минет. Сколько ни думай, толку не будет.
Он пожал плечами и, прижав кончик языка к задней стороне зубов, ясно и мягко произнёс:
— Je ne peux pas jouer (я не могу это сыграть).
Чжоу Чжи подошёл, наклонился к Нянь Цзиньяо, перегнулся через него, спрашивая режиссёра, в чём именно была ошибка в его собственной игре.
Нянь Цзиньяо раздвинул длинные прямые ноги и без всякого труда зажал Чжоу Чжи между колен, от скуки переплёл его пальцы со своими, не отпуская. Точно водоросли, обвившиеся вокруг случайно заплывшей мелкой рыбёшки.
Режиссёр пролистал несколько кадров, сказал Чжоу Чжи, что тому ещё есть куда расти, а затем повысил голос на Нянь Цзиньяо, постучав пальцем по столу с недовольным лицом:
— Не капризничай мне тут!
Нянь Цзиньяо надул губы, покосился на сидевшего рядом только что похваленного Вэнь Сяо — вид у него был явно недовольный.
— Что случилось? — Чжоу Чжи машинально погладил его по голове, мягко спросил.
— У меня не получается сыграть... — Нянь Цзиньяо поднял на него взгляд, полный обиды, жалобно захлопал ресницами, красивое лицо сморщилось, выглядел он совсем расстроенным.
— Что именно не получается?
Чжоу Чжи, всё ещё держа руку на его макушке, замер и озадаченно спросил.
Нянь Цзиньяо не умел говорить намёками и, даже не покраснев, выпалил прямо:
— У меня никогда не было blow job.
— А... — Чжоу Чжи, лишь с запозданием осознав, о чём речь, покраснел, промямлил, пытаясь как-то объяснить: — Ну ты представь, как будто рукой...
— И зн... минета у меня тоже почти не было, — Нянь Цзиньяо, ничуть не смущаясь, глядел на него с невинным выражением лица.
Полураскрытые губы Чжоу Чжи дрогнули — он не знал, как продолжить разговор.
— Тогда, может, я... — он замялся на секунду, но всё же выдавил: — Помогу тебе...
— Правда?! — глаза Нянь Цзиньяо тут же вспыхнули. Он придвинулся ближе к животу Чжоу Чжи, и сквозь тонкую ткань школьной формы тёплое дыхание проникало сквозь щель, касаясь кожи Чжоу Чжи.
Нянь Цзиньяо, откинув голову назад, обвил рукой талию Чжоу Чжи, а тот машинально положил руку ему на плечо, поглаживая.
Они на несколько мгновений замерли, глядя друг на друга, — между ними будто повисла особая, ни на что не похожая атмосфера.
Вэнь Сяо, сидевший рядом, заметил это и машинально закусил губу.
Нянь Цзиньяо, запрокинув лицо, робко-заискивающе посмотрел на него:
— Гэгэ, ты правда готов ради меня на такое?
Чжоу Чжи смутился, почесал щёку:
— По... попробуем...
— Так, хватит! — режиссёра от их разговора уже начинала болеть голова, он хлопнул по столу, прерывая их: — Чжоу Чжи, не потакай ему, а то попадёшься в его ловушку. Может сыграть — играет, не может — пусть катится домой! А то так и дальше: получит роль наркодилера, что, ему тоже наркотики нюхать, что ли?!
Чжоу Чжи поспешно закивал:
— Вы правы, Цзиньяо действительно нужно с этим справиться.
Пока он не видел, Нянь Цзиньяо закатил глаза, тихо и обиженно вздохнул, откинулся на спинку стула, раскинув по сторонам длинные тонкие руки и ноги.
Чжоу Чжи по-прежнему был зажат между его ног, не в силах пошевелиться, растерянно переводил взгляд то на режиссёра, то на Нянь Цзиньяо.
Режиссёр велел Чжоу Чжи отработать сцену с Вэнь Сяо, а с Нянь Цзиньяо дело так и не сдвинулось — тот безвольно развалился на стуле, вместе с режиссёром глядя на маленький экран монитора, где крупным планом было лицо Чжоу Чжи.
Вэнь Сяо был любимым учеником нескольких мастеров из Восточного кинематографического института — прекрасные внешние данные, хорошая актёрская игра. А вот о Чжоу Чжи мало кто вспоминал с добрым словом: история о том, как он ради денег снимался в фильмах категории III, разошлась по всей школе, и преподаватели, стоило кому-то упомянуть его имя, неизменно выражали негодование.
Так что известность, которую Чжоу Чжи успел заслужить в театральном кружке, постепенно сошла на нет, и до сегодняшнего дня о нём почти никто не вспоминал.
Не приди он сам подать заявку на пробы, режиссёр, вероятно, до сих пор не нашёл бы подходящего кандидата на роль Хань Цзиндуна.
Актёрское мастерство Чжоу Чжи было пугающим — иначе не скажешь, оно почти внушало ужас.
Перед ним Вэнь Сяо буквально одним взглядом Чжоу Чжи затягивало в роль — во время противостояния глухонемой Хань Цзиндун не мог издать ни звука, но его жесты, его язык тела были пропитаны собственным глубоким пониманием персонажа.
Он двигался в точности как человек, много лет проживший в мире без звуков, — в трении тел вырывались наружу безмолвные, но взрывные эмоции.
Это оказалось для режиссёра неожиданностью: большинство актёров на пробах лишь заучивали жесты, показанные в отрывке сценария, но только Чжоу Чжи за две недели выучил почти весь основной набор жестового языка.
Такой шанс давался Чжоу Чжи слишком редко, поэтому он и вкладывал в него усилий в десять, в сто, в тысячу раз больше остальных.
Режиссёр за монитором тихо вздохнул, обернулся к сидевшему рядом с непринуждённым видом Нянь Цзиньяо, который посасывал леденец и, опираясь подбородком на руку, наблюдал за игрой актёров.
Нянь Цзиньяо, в сущности, был не злым по натуре — просто немного избалованным. То, что он только что сказал Чжоу Чжи, наверняка было сказано намеренно.
Немного подумав, режиссёр всё же произнёс:
— Не создавай людям лишних трудностей.
Круглая конфета крутилась во рту, постукивая о зубы Нянь Цзиньяо с тихим стуком. Тот быстро взглянул на второго дядю и невнятно, из-за леденца во рту, ответил:
— Забавно же.
Режиссёр наставительно сказал:
— Цзиньяо, им и без того нелегко. Не перегибай палку.
— Да знаю я, — Нянь Цзиньяо приподнял леденец пальцами, вскинул бровь, повернулся к режиссёру и с капризной улыбкой протянул: — Второй дядя, ты за кого меня, племянника своего, принимаешь?
Режиссёр невольно рассмеялся, ткнул пальцем ему в лоб:
— Ну ты и тип! Весь в мать пошёл, тоже покоя от тебя не дождёшься.
— Стоп! Стоп! — режиссёр обернулся и поспешно остановил съёмку сцены с ними.
Краем глаза он заметил, как мелькнула тень, поднял голову и увидел, что Нянь Цзиньяо уже встал со стула:
— Я готов.
Первая сцена Бай Го и Хань Цзиндуна в классе после перерыва прошла на одном дыхании.
Режиссёр не любил спешки — двухчасовой артхаусный фильм снимался неторопливо, за день удавалось отснять от силы три локации.
Съёмки в основном велись на рассвете и на закате.
В сгустившихся сумерках Чжоу Чжи, измотанный двумя бессонными ночами подряд, устроился на мягком диване у окна, укрывшись днём носимым пуховиком. Тёплой одежды у него с собой было немного — эту пуховую куртку Нянь Цзиньяо, когда та ему поднадоела, отдал Чжоу Чжи.
Фирменная вещь оказалась куда теплее той дешёвой набивной куртки за несколько десятков юаней, что Чжоу Чжи прежде покупал на распродаже, и он ничуть не гнушался: носил старую, ненужную Нянь Цзиньяо куртку каждый день, точно найденное сокровище, таская её с собой повсюду.
Лицо Чжоу Чжи разрумянилось, во сне на боку молния куртки оставила отпечаток на щеке; он раскинул длинные руки и ноги поперёк дивана, спал так крепко, что пустил слюну — и тут его вдруг ударили по лицу.
— А? Что такое?! — Чжоу Чжи сонно распахнул глаза, взгляд ещё не сфокусировался, растерянно заозирался по сторонам.
Перед ним стоял Нянь Цзиньяо; выпрямившись, он убрал руку, произнёс с лёгкой брезгливостью, скривив губы:
— Слюни аж потекли.
Чжоу Чжи торопливо вытер рот рукой — но губы оказались сухими, никакой слюны и в помине не было.
Рядом раздался довольный смешок Нянь Цзиньяо — Чжоу Чжи, будто очнувшись ото сна, только теперь понял, что тот его разыграл.
— Ах ты паршивец! — Чжоу Чжи стряхнул с себя одеяло и сел, вытаращив глаза на стоящего перед ним Нянь Цзиньяо.
Тот, сунув руки в карманы, смотрел на Чжоу Чжи сверху вниз, с надменным видом; на миг мелькнула улыбка, но тут же снова сменилась насмешливым выражением:
— Пошли.
Мальчишка небрежно бросил эти два слова и оставил растерянного Чжоу Чжи в одиночестве посреди комнаты.
Чжоу Чжи обернулся, взглянул в окно — солнце уже село, небо погрузилось в оттенок между чёрным и синим.
Холодный весенний ветер пронизывал насквозь, а Нянь Цзиньяо вышел за дверь в одной тонкой рубашке.
— Эй! — Чжоу Чжи схватил укрывавший его пуховик и бросился следом.
Нянь Цзиньяо, похожий на хрупкого белолицего юношу, шёл на удивление быстро — длинные ноги мелькали, точно вёсла, и он вскоре исчез в конце лестницы.
Чжоу Чжи в два счёта сбежал по ступенькам и еле-еле догнал Нянь Цзиньяо у выхода, попытался окликнуть его:
— Эй! Молодой господин, может, чуть помедленнее...
Нянь Цзиньяо вдруг резко дёрнул его за руку — Чжоу Чжи, не ожидавший этого, влетел прямиком к нему в объятия.
Как ни казался Нянь Цзиньяо хрупким на вид, но, оказавшись прижатым к нему, Чжоу Чжи вдруг обнаружил, что плечи у того, похоже, шире его собственных — пришлось слегка запрокинуть голову, чтобы встретиться взглядом с его глубокими глазами.
— Ты... — Чжоу Чжи опешил, поднял руку, сравнивая лоб Нянь Цзиньяо со своим, и с изумлением обнаружил: — Ты опять вырос, что ли, зараза?! Ты что жрёшь, что так быстро тянешься?
Одновременно поражаясь его новому росту и по-матерински суетясь, Чжоу Чжи набросил принесённый пуховик на плечи Нянь Цзиньяо.
Ради этого ему даже пришлось не слишком достойно приподняться на цыпочки.
Чжоу Чжи потёр озябшее лицо, забормотал:
— Одевайся как следует. Простынешь мне тут — режиссёр опять со мной разбираться будет.
— Тс-с...
Нянь Цзиньяо поднял холодный, как лёд, палец и приложил его к губам Чжоу Чжи, вертикально перед ними — без особого нажима, легко надавив на его губы, казавшиеся острыми на вид, но на ощупь на удивление мягкие.
Голос Чжоу Чжи оборвался на полуслове. Он замер, поднял взгляд на блестящие, отражающие свет фонаря, чёрные и прекрасные глаза Нянь Цзиньяо.
В глубокой ночной темноте, совсем неподалёку, за углом переулка, доносился шум рабочих, готовивших завтрашнюю площадку для съёмок.
Нянь Цзиньяо стоял совсем близко, чуть склонив лицо; палец, лежавший на губах Чжоу Чжи, не спешил убираться.
Этот палец был длинным и тонким, жилистым — от того, что он был приподнят, натянулись сухожилия. К нему тянулась худая, очень белая тыльная сторона ладони, вдоль которой медленно поднимались синеватые вены, огибая запястье и исчезая из виду — что-то в этом зрелище наводило на мысль о чём-то неуместном, о том, чему здесь не следовало бы появляться.
Чжоу Чжи почувствовал, как что-то гулко забилось где-то внутри его тела и рвануло прочь, — неизвестно, слышал ли это Нянь Цзиньяо.
Видя, что тот молчит, Нянь Цзиньяо тихо опустил взгляд, всё так же спокойно глядя в глаза Чжоу Чжи, чуть надавил и провёл подушечкой пальца по бугорку его губ раз-другой.
Чжоу Чжи вдруг очнулся и, будто пытаясь скрыть смущение, перехватил его руку, точно уничтожая улики, первым делом бросил:
— Не распускай руки, а.
Нянь Цзиньяо, будто услышав что-то забавное, хмыкнул и высвободил руку из его хватки.
Чжоу Чжи сердито взглянул на него, укорил, что тот не знает почтения к старшим, не умеет уважать тех, кто заботится о младших.
Нянь Цзиньяо, глядя на его без умолку болтающие губы, ничего не ответил, развернулся и пошёл по тропинке в сторону, противоположную съёмочной площадке.
Чжоу Чжи, помедлив и прислушиваясь к недалёкому шуму, невольно понизил голос и, точно заговорщик, спросил:
— Ты куда вообще идёшь?
Нянь Цзиньяо велел ему замолчать и просто идти следом.
Чжоу Чжи скривил губы, вспоминая наказ режиссёра приглядывать за Нянь Цзиньяо, но, глядя на его стройную, высокую спину впереди, так и не решил, как быть, тяжело вздохнул и поспешил догнать его:
— Паршивец, чего так гонишь?! Эй-эй, подожди меня.
Чжоу Чжи бубнил что-то себе под нос позади него, пытаясь уговорить вернуться — мол, поздно уже, пора обратно.
Нянь Цзиньяо, опустив голову, молча шагал в темноте, не отвечая.
Возле съёмочной площадки был невысокий холм. Чжоу Чжи, не успевший поесть, слегка запыхался, поднимаясь следом за Нянь Цзиньяо.
Слыша впереди столь же неровное дыхание Нянь Цзиньяо, он подумал о его слабом здоровье — что, если случится что-то плохое, и режиссёр потом с него же и спросит?
От этой мысли Чжоу Чжи невольно ускорил шаг, торопливо нагнал его:
— Пошли обратно, Цзиньяо, поздно уже, вдруг режиссёр вздумает проверить, а нас нет на месте — а у меня и телефона с собой нет, до меня и не дозвонятся, вот тогда мне точно конец.
Нянь Цзиньяо по-прежнему не отвечал, упрямо шёл вперёд.
Чжоу Чжи шагал рядом, продолжая бормотать, по привычке подхватил Нянь Цзиньяо под руку, пытаясь его удержать.
Изгиб локтя Нянь Цзиньяо был согрет качественным пуховиком, и от этого нескончаемого тепла озябшая рука Чжоу Чжи не спешила отпускать его — заледеневшие пальцы вцепились крепче, он вдруг вздрогнул от холода.
Шаги Нянь Цзиньяо на подъёме чуть замедлились — он высвободил руку из хватки Чжоу Чжи.
Внезапно исчезнувшее тепло заставило Чжоу Чжи с сожалением потянуться следом, туда, куда ушла его рука.
И в тот самый миг, когда его снова окатило холодом, Нянь Цзиньяо перехватил его ладонь.
Чжоу Чжи вдруг замер — казалось, разум отказал ему в опоре, и он позволил переплести их пальцы.
— Чжи-гэ, — тихо усмехнулся Нянь Цзиньяо в сгустившейся ночной темноте.
Чжоу Чжи невольно смотрел в его отражающие свет глаза и медленно, будто нехотя, выдохнул: «Угу».
— Взгляни туда.
Нянь Цзиньяо поднял свободную руку, указывая вперёд, в сторону, противоположную той, куда шёл Чжоу Чжи.
Тот вдруг перестал болтать, слегка повернулся и посмотрел вниз со склона — там, будто собравшись в долине, раскинулось отражение города.
Лиловые, переходящие в синеву и черноту сумерки на краю времени испускали последний отблеск, разноцветные огни заполняли город, сливаясь в острые, обжигающие взгляд пятна света.
Городские огни на краю заката поддерживали своей тканью ночь — эти световые пятна казались совсем близко, но при этом оставались размытыми, призрачными. Будто из земли поднималось множество золотистых пузырей, кипящих, перекатывающихся по склону горы.
Чжоу Чжи машинально протянул руку, будто хотел проткнуть это иллюзорное, почти сказочное видение.
— Чжи-гэ, — Нянь Цзиньяо позвал его рядом, тихим, негромким голосом.
Чжоу Чжи растерянно, не в силах сдержать чувств, повернул к нему лицо — и встретил взгляд Нянь Цзиньяо, глаза которого будто светились звёздами.
— Я нашёл это место давно.
Нянь Цзиньяо, с улыбкой на губах, произнёс мягко:
— И всё это время хотел привести тебя сюда, показать.
Чжоу Чжи молчал, глядя в глаза Нянь Цзиньяо, — есть вещи, которые не нужно произносить вслух: закрой рот — они вырвутся через взгляд.
Нянь Цзиньяо несколько секунд смотрел на него, и его тень в долине скользнула ближе к Чжоу Чжи.
Почти неизбежно, непредсказуемо и невозможно было увернуться — точно в наваждении Чжоу Чжи запрокинул лицо, позволяя Нянь Цзиньяо легко коснуться поцелуем его губ.
А, может статься, это сам Чжоу Чжи легонько поцеловал губы Нянь Цзиньяо.
Трудно было определить, кто из них первым переступил эту грань — их первый поцелуй.
Прохладная ладонь Нянь Цзиньяо легла на щёку Чжоу Чжи, тот прижался лбом к его лбу; Чжоу Чжи машинально сжал их всё ещё переплетённые пальцы, услышал, как тот медленно, мягко усмехнулся и спросил:
— Чжоу Чжи, ты ведь ещё при нашей первой встрече хотел меня поцеловать, да?
Чжоу Чжи следовало бы всё отрицать — пресечь саму возможность ошибки прежде, чем совершить её, — но он не проронил ни слова.
Он молча смотрел на Нянь Цзиньяо, крепче сжимая его руку.
— Гэгэ, — в темноте лицо Нянь Цзиньяо, будто сияющее изнутри, безупречное и чистое, расцвело манящей, влекущей за собой улыбкой; очень тихим, лёгким, мягким голосом он придвинулся к уху Чжоу Чжи, назвал его по имени, а затем спросил.
— Чжоу Чжи, скажи — я тебе нравлюсь?
***
Лишь спустя три месяца, наконец, домучили все сцены с участием Вэнь Сяо.
Съёмки завершились несколько быстрее, чем изначально предполагал режиссёр.
Оставалась последняя сцена — псевдонепрерывный длинный кадр, финал истории Хань Цзиндуна и Бай Го, — и можно было закрывать съёмочный период.
Сразу после съёмок Вэнь Сяо нужно было спешить обратно в институт на экзамены, поэтому режиссёр не стал собирать всю съёмочную группу на общий ужин.
Главные актёры устроили себе хого на кухне второго этажа.
В последние полдня Вэнь Сяо выглядел рассеянным, будто на что-то решался. Он отложил палочки и миску, тихо позвал:
— Брат Чжоу.
Чжоу Чжи откликнулся, продолжая накладывать себе еду, и лишь после этого заметил выражение лица Вэнь Сяо, замер и спросил:
— Сяо Сяо, что случилось?
Вэнь Сяо сначала покосился на ничего не подозревающего Нянь Цзиньяо, указал на дверь:
— Хочу поговорить с тобой наедине.
— А, — Чжоу Чжи среагировал не сразу, вытер рот салфеткой. — Хорошо, пойдём.
Вэнь Сяо шёл очень медленно, впереди Чжоу Чжи.
Тот, видя, что он всё не останавливается, помедлил секунду и окликнул:
— Сяо Сяо?
Вэнь Сяо, почти не давая ему времени среагировать, остановился и выпалил:
— Брат Чжоу, ты мне нравишься.
В голове у Чжоу Чжи будто что-то загудело, он замер на месте.
— Брат Чжоу, я знаю, что тебе не нравятся мужчины, прости, я...
Вэнь Сяо обернулся — но, не успев даже поднять взгляд, вдруг замер на полуслове.
Он поднял глаза и встретился с чьими-то насмешливо прищуренными глазами.
Нянь Цзиньяо одной рукой обхватил плечо Чжоу Чжи, наклонился, прижался к его левому плечу и, изогнув губы в улыбке, произнёс мягко, растягивая слова:
— Гэгэ стесняется сказать, но он уже признался мне в любви.
Лицо Вэнь Сяо мгновенно побледнело, он взглянул на Чжоу Чжи, не веря собственным глазам:
— Брат Чжоу, как ты мог...
Под его взглядом Нянь Цзиньяо крепче сжал руку Чжоу Чжи, обернулся к нему с необычайно нежным выражением, слегка склонив голову, встретился с ним взглядом.
— Я принял признание гэгэ.
Под этим откровенным, обнажённым взглядом лицо Чжоу Чжи медленно наливалось краской — и было видно невооружённым глазом, как он теряет над собой контроль.
— Брат Чжоу, ты не вышел из роли! — Вэнь Сяо мгновенно всё раскусил, повысил голос.
http://bllate.org/book/36764/4773545
Готово:
