— …
Линь Сичэнь пропустил всё мимо ушей, сделав вид, что ничего не слышал.
Цзян Юй скрестил руки на груди, прислонившись спиной к стене, и проводил взглядом удаляющегося Линь Сичэня. Его парадный халат багрово-красного оттенка с легким розоватым отливом постепенно сливался с дворцовыми стенами, пока не скрылся из виду. И тогда на его лице от легкой улыбки не осталось и следа — лишь привычная холодность.
Мужчина в маске вышел из-за угла, его шагов почти не было слышно.
Цзян Юй спросил:
— Ему известно, что яд распространяется по всему телу всего за два года, и что через два года он неизбежно погибнет?
Лицо мужчины было почти полностью скрыто маской, под которой угадывалась обожженная кожа. Единственным, по чему можно было определить его возраст, были слегка поседевшие у висков пряди.
— Узнать об этом не так уж трудно.
— И при этом он так весело улыбается.
— Улыбнешься — и сбросишь десяток лет, — вдохновенно вещал со сцены лектор. — Как говорится, высшее благо подобно воде; вода приносит пользу всему живому и ни с чем не соперничает...
Сидя внизу, Линь Сичэнь слушал его так, что чуть не засыпал.
Чжоу Чуньвэнь слушал с огромным интересом и, перешептываясь с несколькими стариками, завязал беседу. Их старческие, знакомые и незнакомые голоса прекрасно подходили на роль колыбельной.
Проснувшись, Линь обнаружил, что лектор на сцене перешел от жизненной философии к секретам поддержания здоровья, попутно прорекламировав написанную им книгу.
Главнокомандующий Линь редко шнырял по обычным торговым улочкам, но тут дядя Чжоу силой затащил его на «застолье».
Изначально он планировал пойти к группе высоколобых конфуцианских ученых на ученые беседы и диспуты, но при одной мысли об этом ему захотелось найти тенистое место и просто поспать.
Свое собственное тело он знал лучше кого бы то ни было, но ему действительно не хватало старшего, который бы постоянно зудел над ухом.
Отец воспитывал его в спартанских условиях, и Линь Сичэнь помнил это по сей день.
Тот то и дело норовил ухватить его за ухо, а если под рукой оказывался хлыст — мог и пару раз отходить по настроению, так что приходилось быть начеку и уворачиваться. В ранние годы родитель вообще таскал его на сборы в военный лагерь, где царили невыносимо суровые порядки.
Линь Сичэнь прикрыл глаза бамбуковой шляпой от света и погрузился в сон под белый шум голоса Чжоу Чуньвэня.
Чжоу Чуньвэнь увлеченно беседовал, но не забыл упомянуть Линь Сичэня:
— Ши Юань, я слышал, что старейшина Чжан Хайян вернулся на родину в славе и почете. Он тесно связан с людьми из Гоцзыцзяня и Академии Ханьлинь, так что сходи навести старика. Одно твое появление уже могло бы облегчить тебе жизнь.
Линь Сичэнь снял шляпу и принялся обмахиваться ею, как веером:
— Сколько глаз за нами следят, идти туда не с руки. Если слухи поползут, ничего хорошего не выйдет.
В бытность свою главой Тайной стражи Линь Сичэнь немало портил кровь студентам Гоцзыцзяня, да и к Академии Ханьлинь, где собирались все ученые мужи Поднебесной, особой симпатией не пылал. Вмешиваться без причины в имперские экзамены — все равно что дразнить тигра в горах: подступиться не к чему.
К тому же это было то самое дело, в котором легко схватиться за любую оплошность и раздуть скандал, а оплошай он — и перед лицом всех литераторов Поднебесной будет стыдно показаться на глаза.
— Ши Юань, чего тут избегать? В худшем случае можно сходить испросить разрешения. К тому же старейшина Чжан ушел в отставку по собственной воле, а не потому, что Император его принудил. Что здесь тайного? — убедительно увещевал Чжоу Чуньвэнь. — Разве ты не испытываешь глубокой благодарности к старому наставнику Сяну? Старик Сян ведь тоже частенько с тем стариканом... ради громкого имени...
Чжоу Чуньвэнь вовремя остановился, проглотив словосочетание «гнаться за славой», и перефразировал:
— Вместе изливали друг другу душу и беседовали при свечах до рассвета.
Характер у этого старика был чудаковатый. Теперь, если подумать, у каждого талантливого человека есть свои странные причуды.
Линь Сичэнь подшутил:
— А как ты думаешь, не помрет ли этот старик с голоду где-нибудь в глухих горах? Ничего тяжелее соломинки поднять не может, ничего не умеет, ха-ха-ха...
Чжоу Чуньвэнь:
— …
Получается, ему стоит отправить туда каких-нибудь припасов? А вдруг у того и вправду шаром покати?
Глава 7. Тонкий лед на краю пропасти
Они шли вверх по течению ручья, направляясь к деревенской усадьбе. Глубокие заросли, тихий лес, из труб поднимается струйка дыма, роса укрыла синюю черепицу, вокруг перекликаются собаки и петухи.
Поистине безмятежность, о которой можно только мечтать в снах.
Линь Сичэнь прошел всего несколько сотен шагов, как заметил старика с удочкой. Рыбаком его можно было назвать с натяжкой: этот пруд принадлежал соседу Ван Куаню. Где это видано — удить рыбу в чужом пруду?
Старик был горделив и ни за что не стал бы просить разрешения, а потому занимался самовнушением в духе: Я сам поймал ее благодаря своему мастерству.
Ван Куань же просто потакал его капризам.
Линь Сичэнь отбросил вчерашнее неуважение и почтительно сложил руки перед грудью в поклоне, хотя старик не удостоил его ни единым взглядом.
Лишь спустя долгое время старик снизошел до ответа:
— Мне, старому деревенскому человеку без чинов и должностей, принимать поклон от самого главнокомандующего Линя... Такой чести — зваться учителем — я не заслужил.
Линь Сичэнь опустил голову:
— Учитель, ученик провел под вашим началом десять лет. Зная о вашем стремлении вернуться на родину, я сам так и не смог претворить в жизнь великие пути Поднебесной, и теперь чувствую себя виноватым перед вами за то, что не оправдал оказанного доверия.
Чжан Хайян отложил удочку. Их с Линь Сичэнем связывали давние и мало кому известные отношения учителя и ученика.
Линь Сичэнь всегда сдавал чистые листы на экзаменах не потому, что не знал ответов. Отчасти он презирал необходимость отвечать, отчасти — считал, что полководцу нечего распускать язык, ведь единственным следствием этого станет лишь то, что завистники ухватятся за возможность обвинить его в доносе.
В молодости человеку свойственна дерзкая бунтарская удаль — ему все нипочем. У Линь Сичэня имелся собственный взгляд на закоснелые Четверокнижие и Пятикнижие, но он вовсе не желал выкладывать его придворным наставникам: люди, слепо следующие догмам, не способны выслушать критику, разрушающую устоявшиеся устои.
Тайком Линь Сичэнь учился, пропадая в книгохранилище Академии Ханьлинь. Там он случайно наткнулся на победное сочинение троекратного победителя императорских экзаменов из прошлой династии и разразился о нем смелыми рассуждениями. Его дерзкие, не знающие преград суждения глубоко запали в душу Чжан Хайяну.
Поначалу Чжан Хайян сам хотел взять Линь Сичэня в ученики, но тогдашний Линь Сичэнь кичился своим умом и пропускал все мимо ушей.
Позже, получив наставления от Чжан Хайяна, они оба молчаливо признали друг за другом узы учителя и ученика.
Чжан Хайян отвязал от пояса флягу с вино, наполнил чарку, поставил ее на низкий столик и знаком велел Линь Сичэню выпить.
Линь Сичэнь присел на корточки и с подозрением отпил глоток. Терпкое, крепкое вино обожгло горло, заставив его закашляться. Чжан Хайян наконец отвел душу, похлопал парня по затылку и насмешливо бросил:
— Такой здоровбяк, а пить до сих пор не умеет.
— … — Линь Сичэнь словно назло единым махом осушил чарку и с громким стуком швырнул ее обратно на стол. Этот старик уже разменял шестой десяток, а все еще смеет пить такое крепкое вино! Уж не услышал ли он о том, что Линь собирается приехать, и не побежал ли с вечера выпрашивать выпивку?
— Не боишься, что при дворе тебя за это заклюют? Раз уж решился прийти — говори прямо.
Линь Сичэнь перевел дыхание. Вино казалось жидким огнем, сжигавшим все внутренности — чтоб его, сейчас взорвется! — Что это у тебя за вино такое?!
http://bllate.org/book/38414/4820003
Готово:
