Чуньфэн закончила говорить и, казалось, сильно испугалась. Она вновь вспомнила, как её только что тыкали пальцем в лицо и называли лгуньей. Простая девушка, всю жизнь прислуживавшая главной госпоже, где ей было видеть подобное? С каждой секундой ей становилось всё обиднее. Не дожидаясь слова Чжан Цзыяо, она вдруг громко разрыдалась, так что слёзы и сопли брызнули во все стороны.
Чжан Цзыяо от её плача разболелась голова. Он и подумать не мог, что неприятности повалят одна за другой: его два драгоценных братца один лежит в постели, ошеломлённый и едва осознающий реальность после того, как его напугал Истинный дух Бифан, а другой, вернувшись, заперся в фамильном святилище и ни ест, ни пьёт — неизвестно, чем вообще занят. Вторая тётушка каждый день причитает и стенает, второй дядюшка вздыхает, дедушка только что уехал на север, и теперь он остался за главного в доме, как вдруг — такая напасть…
В Семье Чжан птицы, нарисованные на картинах, всегда обладали живым духом: с восходом солнца они пели, а с закатом замолкали. Это никого не удивляло. Но вот чтобы нарисованная птица бесследно исчезла из свитка — о таком прежде даже не слыхивали.
Чжан Цзыяо поднял руку и почесал затылок, чувствуя себя в тупике. Нахмурившись, он вытащил свиток и сунул его в руки всё ещё рыдающей девчонке. Не обращая внимания на тех, кто кричал за воротами, он развернулся и быстрым шагом направился к святилищу, не забыв прихватить по пути лежащий на подоконнике свиток.
Подойдя к дверям, он увидел нетронутый обед. Чжан Цзыяо отодвинул носком ботинка поднос, прильнул к двери и постучал. Не дожидаясь ответа, он сам себе проговорил:
— Чжан Цзысяо, ты здесь?
Ответа не последовало.
Чжан Цзыяо настойчиво постучал снова:
— Чжан Цзысяо, ты! Здесь! Или! Нет?!
Тишина.
Зато свиток, который Чжан Цзыяо держал в руке, отозвался:
— Раз так долго молчит, значит, помер уже.
Чжан Цзыяо вышел из себя. Он яростно хлопнул ладонью по свитку и под вопли доносящегося изнутри возмущённого голоса: «Зачем ты бьёшь Бэньцзюня, это не я виноват, что зимородок улетел!» — сжал кулак и начал с грохотом колотить в дверь. Не заботясь о том, слышит ли его брат, он заорал:
— Чжан Цзысяо, слушай сюда! Не умеешь — не берись! Слушаешь своего отца, который только и делает, что подначивает тебя тратить талант впустую, а сам-то хоть думаешь головой?! Ну вот, доигрался! Накаркал! Та самая картина с купающимся зимородком — всё, с ней покончено! Птица взяла и сбежала прямо из свитка, исчезла! Чиновники из Столицы явились к нам на порог, кричат, что вся наша Семья Чжан — мошенники! Хотят привлечь нас к ответу! Да ещё и везут в Столицу под суд! О небо, ты хоть раз в жизни был в Столице? А теперь вот — первый раз, да сразу в кандалах…
Скрип!
Старая дверь святилища приоткрылась, и этот резкий звук оборвал тираду Чжан Цзыяо.
В щели показалось бледное, мрачное лицо. Чжан Цзыяо в испуге отшатнулся и, не успев вымолвить ни слова, услышал бесстрастный голос Чжан Цзысяо:
— Что ты сказал про «Озеро, встревоженное зимородком»?
— А? Ты вышел… Э-э, ну, с той картиной беда, зимородок… пропал.
Чжан Цзыяо слегка заикался.
В отличие от Чжан Цзыи, на которого он смотрел как на полного дурака, Чжан Цзыяо понимал, что у Чжан Цзысяо действительно есть талант. Вспомнить хотя бы случай с Бифаном: если бы не Чжан Цзысяо, который удержал его, Чжан Цзыяо, возможно, сгоряча убил бы наглого Чжан Цзыи.
Всякий раз, вспоминая это, Чжан Цзыяо испытывал невольный страх.
К тому же Чжан Цзысяо всегда вёл себя куда скромнее, чем Чжан Цзыи, и был немногословен. Чжан Цзыяо привык придерживаться принципа обходить брата стороной, поэтому, услышав, что тот заперся в святилище, решил закрыть на это глаза. Когда слуги жаловались, что не могут войти помолиться, он лишь отмахивался: мол, Чжан Цзысяо не позволит предкам голодать…
Честно говоря, когда на него не находило приступов храбрости, граничащей с безумием, Чжан Цзыяо побаивался этого странного брата.
Вот и сейчас, стоило Чжан Цзысяо уставиться на него своими тёмными глазами, как холодный пот прошиб его от пяток до макушки. Ему стало не по себе. Казалось, будто это не Чжан Цзысяо натворил дел, а он сам.
— Чжан Цзысяо, не надо мне тут, скажи хоть что-нибудь, чего ты на меня уставился? — Чжан Цзыяо сжал свиток в руках, словно черпая в этом хоть каплю храбрости. — Сейчас у ворот Семьи Чжан стоят люди из управы, требуют объяснений. Я слышал от слуг, что одними деньгами тут не отделаться, дело расследуют важные господа из Столицы…
— Это меня не касается.
— Ха?
Чжан Цзыяо остолбенел, решив, что у него проблемы со слухом.
— С картиной всё в порядке. Я вложил в неё всю душу, это плод моих трудов за все эти годы, — Чжан Цзысяо смотрел прямо в глаза юноше, произнося слова монотонным, безжизненным голосом. — Поэтому с ней ничего не могло случиться. Пусть сами разбираются, к картине это отношения не имеет.
— Откуда такая уверенность? А если зимородок и правда…
Чжан Цзыяо не успел договорить, как дверь святилища с грохотом захлопнулась. Если бы он не отпрянул вовремя, она бы ударила его прямо по лицу.
Чжан Цзыяо: «…»
В огромном дворе вновь воцарилась тишина. Юноша стоял один перед дверью святилища, ошеломлённый нежеланием младшего брата брать ответственность за свои поступки.
Спустя долгое время из сжатого в его руке свитка донёсся ленивый, бархатный мужской голос:
— Ну и что это?… О, называется: привлечь к ответу не вышло, зато получил дверью по носу?
— Господин Чжу Цзюинь.
— Чего?
— У тебя слишком много слов. Завтра не возьму тебя греться на солнце.
— …
***
Поскольку Чжан Цзысяо отказался отвечать за свою картину, а уездный чиновник требовал от Семьи Чжан объяснений, на следующий день Чжан Цзыяо, только-только проводивший дедушку, молча забрался в карету.
Сидя внутри, он слушал доносившееся снаружи плаксивое хныканье. Чжан Цзыяо с тяжёлым вздохом отодвинул занавеску и обратился к Чуньфэн, стоявшей внизу с покрасневшим от слёз носом:
— Хватит так убиваться. Матушки больше нет, я уезжаю в Столицу. Смотри, как бы тебя здесь не обидели с таким-то видом.
Чуньфэн всхлипнула, кивнула и вытерла пухлой рукой покрасневшие глаза.
Чжан Цзыяо подобрался. Его лицо, сохранившее ещё отпечаток детской мягкости, внезапно стало серьёзным — редкое выражение для того, кто привык лишь лениво ухмыляться. Он перевёл взгляд на Чжан Цзяо, стоявшего за спиной Чуньфэн. Тот под его тяжёлым взглядом заметно замялся, покраснел и начал тереть руки. Не успел он открыть рот, как Чжан Цзыяо холодно отрезал:
— Я еду в Столицу как временный глава семьи, чтобы разгрести те неприятности, которые вы создали. В доме я всё устроил. По важным делам — срочно шлите гонцов, мне нужно моё одобрение. Наём слуг, ремонт, расширение дел, расходы свыше сотни лянов — всё это важные дела. Живите своей жизнью, но если за время моего отсутствия вы снова устроите какой-нибудь бардак — не обессудьте, Семья Чжан не потерпит таких «великих божеств», как вы.
После этих слов провожающие замерли в мёртвой тишине.
Наконец, Чжан Цзяо, чьё лицо стало цвета переспелого помидора, вскинул голову и с недоверием уставился на Чжан Цзыяо. Казалось, он не ожидал, что этот тихоня внезапно взбунтуется и не пощадит его самолюбие на глазах у всех слуг. Чжан Цзяо закипел от ярости:
— Ты… ты… как ты разговариваешь?! Я всё-таки твой старший…
— В тот момент, когда ты вознамерился урезать деньги, предназначенные моей матери, ты перестал им быть, — Чжан Цзыяо опустил глаза. — То, что я говорю это только сейчас, я считаю, что даже опоздал.
Сказав это, он, видимо, не желая больше слушать брызжущего слюной Чжан Цзяо, с силой задёрнул занавеску и сел глубже в карету. Кучер взмахнул кнутом, и карета плавно тронулась с места.
Позади послышался вопль Чуньфэн, причитания тётушки: «Ста лянов не хватит даже на новую одежду, ищи способ, старый дурак!», гневные проклятия Чжан Цзяо: «Совсем страх потерял!» — всё это слилось в один невообразимый шум.
А в карете Чжан Цзыяо, устав от этого гвалта, тяжело вздохнул и откинулся назад. Его сердце отчаянно колотилось — отголосок недавнего гнева и той храбрости, с которой он ответил Чжан Цзяо.
Столица… что же делать, когда он предстанет перед важными чиновниками?
Чжан Цзыяо тупо уставился в потолок кареты, надув щёки…
В этот момент раздалось ленивое насмешливое замечание:
— Маленький глупец, если ты будешь разговаривать так с чиновниками в Столице, десяти голов не хватит, чтобы расплатиться… Каждое твоё слово пропитано таким дерзким вызовом, как тебе это удаётся?
Чжан Цзыяо, лежавший в позе иероглифа «большой», сперва замер, а потом вспомнил, что, уходя, спросонья захватил с собой свиток, в котором была заперта эта ящерица. Сначала он думал, что хоть кто-то будет рядом, чтобы не скучать в дороге, а теперь подумал, что докатился — ищет компании в картине. Видимо, он и правда болен.
Чжан Цзыяо облизнул губы, вскочил, достал свиток из вороха вещей и развернул его на небольшом столике. Подперев щёку рукой, он ткнул пальцем в изображение:
— Цзюцзю…
— Наконец-то вытащил меня. От одежды этих смертных, сшитой из грубой ткани, мне хочется чихать… — Мужчина в свитке, опустивший голову, чтобы поправить рукава, вдруг замер. Он поднял взгляд, выражение лица было таким ошарашенным, что брови чуть не уползли на линию волос. — Ты… как ты меня назвал?
Чжан Цзыяо, словно не расслышав, продолжил:
— Скажи, если дело не в Чжан Цзысяо, почему зимородок на картине исчез?
— Даже этого не понимаешь? Какой же ты всё-таки глупый. Ответ прост: либо у твоего двоюродного брата руки кривые… Ты только что… как ты меня назвал? — Чжу Цзюинь выглядел так, будто само обращение к нему было оскорблением.
Чжан Цзыяо вздохнул:
— Если у него руки кривые, то в нашей семье, кроме дедушки, вообще ни у кого не растут из правильного места.
— А как же ты? Умеешь призывать зверей из свитка «Шань хай цзин», уже неплохо… Кто позволил тебе самовольно давать мне прозвища? Наглости тебе не занимать!
— Потом я пытался повторить это, — Чжан Цзыяо неловко почесал затылок. — И пришёл к выводу, что Бифан тогда появился лишь потому, что сам хотел погреться на солнце.
— …
Игнорируемый Чжу Цзюинь дёрнул щекой. Глядя на юношу, который всё никак не мог перестать вздыхать, он наконец не выдержал:
— Либо с картиной всё в порядке, а какой-нибудь князь в Столице обеднел настолько, что решил обобрать тебя, чтобы купить на зиму крупы и соли.
В глазах Чжу Цзюиня сквозило такое презрение, что было ясно: у него нет никакого отношения к этому делу.
Чжан Цзыяо задумался, но остался при своём:
— Почему ты так уверен, что это не связано с птицей на картине?
Чжу Цзюинь фыркнул, словно говоря: «А какая разница?»
— Ты сам когда-то вылетел из стены, а теперь вот выбрался из свитка и обрёл свободу. А тот маленький зимородок…
— «Маленький зимородок».
— …
— Ты сам называешь его «маленький зимородок», а сравниваешь с таким Древним Злым Богом, как я? — Чжу Цзюинь фыркнул. — Знаешь, много лет назад один человек предсказал мне судьбу. Сказал, что меня ждёт великое бедствие. Раньше я был уверен, что это бедствие — заточение в свиток проклятыми монахами, но теперь думаю, что бедствие только что появилось.
— …
— Сидит прямо передо мной.
— …
— Если я когда-нибудь умру, то лишь от неловкости от твоих глупых речей.
— Цзюцзю, давай будем дружелюбнее друг к другу.
— Я не знаю, как выглядит «дружелюбие», но если ты снова назовёшь меня этим дурацким именем, тебе его никогда не видать.
Чжан Цзыяо пропустил мимо ушей ворчание «Драконьего Зуба», сменил позу и под недовольным взглядом Чжу Цзюиня продолжил:
— Мне кажется, зимородок, которого нарисовал Чжан Цзысяо, как и ты тогда, случайно вобрал в себя настоящий дух.
Чжу Цзюинь, сидевший в свитке, приоткрыл один глаз, явно заинтересовавшись.
— Умение наших Мастеров Снов… Я, конечно, не эксперт, но основы знаю. Возьмём «рисование предметов». В древности даже Матушка Нюйва не могла создавать людей из пустоты, а мы, люди, и подавно не обладаем такой божественной силой. Поэтому «рисование предметов» у Мастеров Снов — это всего лишь «заимствование на расстоянии».
Чжан Цзыяо взял со столика чашку.
— Например, если я нарисую чашку, находясь за сотни ли, и она будет точно такой же формы и размера, как вот эта, то чашка будет «заимствована» и появится у меня в руках. Чем конкретнее рисунок, тем уникальнее вещь. Если я нарисую просто круглую чашку, она может оказаться одной из тысяч, но если я добавлю щербинку на краю и узоры на донышке, то в моих руках окажется именно эта чашка. А когда я разорву свиток, предмет вернётся к своему истинному владельцу.
Чжан Цзыяо показал Чжу Цзюиню маленькую щербинку и узоры на донышке чашки, затем одним ловким движением спрятал её в рукав и раскрыл пустые ладони:
— Поэтому у нас есть три запрета: первое — не рисовать деньги; второе — не рисовать еду; третье… — он помолчал, — не рисовать вещи, которых не существует или которые исчезли навсегда.
Чжу Цзюинь задумчиво кивнул, явно внимательно слушая.
— А что означает третье?
— С тем, чего нет, и так понятно. А вещи, которые исчезли, как легендарный меч «Лунцюань» — говорят, он сломался вместе со своим владельцем. Нарисуешь его, а «заимствовать» не выйдет, только опозоришься, вот и не рисуем.
Получив столь странный ответ, Чжу Цзюинь холодно заметил:
— …Ну надо же, какая привередливость.
Чжан Цзыяо сделал вид, что не заметил насмешки, и продолжил:
— Рисовать живых существ — это другое дело. У всего в мире есть дух, поэтому «заимствовать» живых существ гораздо сложнее. Люди разные, даже у животных одного вида есть свои особенности. Чтобы действительно «заимствовать» живое существо из свитка, нужно прорисовать детали так, чтобы они совпадали до мелочей. Никакой небрежности. Такой приём в нашей среде называют «Заимствование Истинного Духа».
— Уйма правил.
— А есть ещё «Заимствование Ложного Духа»: когда начинающий мастер может заставить лишь чернила на бумаге двигаться, имитируя повадки животного, позволяя духу зверька на мгновение вселиться в рисунок. Как тот кривобокий заяц, которого мой брат нарисовал, а дедушка хвалил на все лады.
— Голова кругом от твоих терминов, — нетерпеливо бросил Чжу Цзюинь. — Ты хочешь сказать, что твой двоюродный брат случайно «заимствовал» истинный дух зимородка?
Чжан Цзыяо кивнул.
— И что ты будешь делать, если это правда? — съязвил Чжу Цзюинь. — Настоящий зимородок, небось, уже давно улетел.
— Если это правда, я на месте «заимствую» ложный дух, нарисую ещё одного зимородка и заставлю его сидеть в свитке…
— А ты сможешь? Зимородки — существа привередливые.
— …Я вообще-то тот, кто однажды заимствовал Истинный дух Бифан!
— Это было лишь раз.
— …
— Смотрю на твоё лицо и думаю: ты собираешься хвастаться этим всю жизнь? Ох, какой позор.
— …
http://bllate.org/book/39446/4993198
Готово:
