Цзян Чэньюй опешил, скрипнув зубами, и поддакнул:
— Да-да-да, пёсий внук, я пёсий внук, ты выплеснул свой гнев, доволен?
— Вот побью тебя ещё разок — тогда и буду доволен. — Цзян Байфань в упор глядел на его развязный вид, и у него меж бровей нервно дёргалось.
— Да пошёл этот цирк к чёрту, будь что будет! — Цзян Чэньюй швырнул его ботинок и снова собрался было дать драпу.
Цзян Байфань от такой наглости даже усмехнулся, раздражённо зыркнул на стоящего напротив парня и поманил пальцем:
— Ладно-ладно, твой покорный слуга человек на редкость понятливый, бить тебя не стану, иди сюда.
— Стал бы я тебе верить! — Цзян Чэньюй презрительно хмыкнул, но шагу всё же сбавил.
— Живей давай. — Цзян Байфань грозно зыркнул на него, вытащил из кармана телефон, быстро отыскал в записной книжке номер Третьего братца, завис пальцем над экраном и пригрозил:
— Если будешь и дальше разводить болтовню, я позвоню твоему деду.
Цзян Чэньюй, который до этого с сомнением нащупывал шишку у себя на голове, при виде этого маневра с телефоном тут же шустро подобрал ботинок.
— Тц! Такой взрослый, а всё ябедничаешь, тебе самому не стыдно?
Вид у него был на редкость недовольный и упрямый, на лице так и читалось ожесточение — того и гляди примется втоптать обидчика в землю.
Но помечтать он мог только всласть: в этой жизни ему ещё не доводилось впечатывать этого типа лицом в асфальт.
Ещё бы, ведь это его младший дедушка!
Цзян Чэньюй свирепо зыркнул на стоящего напротив Цзян Байфаня, чувствуя себя так, будто его жизнь окончательно потеряла смысл.
Вот чего он никак не мог взять в толк: стоило ему с таким трудом прожить два года на свободе, как этот гад снова притащился следом! Наверное, он и вправду родился его злой кармой.
...
Цзян Чэньюй был старше Цзян Байфаня на три года, но поделать ничего было нельзя — по старшинству Цзян Байфань приходился ему вдвое старше.
Когда тот учился в третьем классе начальной школы, этот младший дедушка только пошёл в первый.
Человек, который младше тебя на два класса — твой собственный младший дедушка. Ни один человек в мире не способен постичь глубину этой боли, и так тянулось с самого детства.
Каждый день по дороге в школу и обратно, в обеденный перерыв и даже когда они с приятелями выбирались погулять, ему приходилось таскаться с этим дедом.
Переживать, как бы тот не ушибся, трястись, как бы его никто не обидел.
Пока они были сопляками, Цзян Чэньюй ещё не видел в этом позора, но стоило перейти в седьмой-восьмой классы, как ему стало казаться, что хуже и постыднее быть не может.
Остальные парни таскались гулять с корешами, с подпевалами или с девчонками.
А он?
Твою мать, ему приходилось тащить с собой на прогулку... предка!
Настоящего! Живого! Предка!
К тому же этот предок вечно совал свой нос куда не просят: не разрешал пить, запрещал курить, красить волосы, драться — короче говоря, запрещал абсолютно всё на свете.
И возражать ему не смей, потому что у этого предка была безграничная власть: стоило ему хоть в чём-то не сойтись с внучком, как он тут же бежал жаловаться Третьему братцу, то есть родному деду самого Цзян Чэньюя.
Вот уж где царило полное единодушие братков, способное сокрушить даже золото: они лупили этого внука так, что тот не смел пикнуть ни слова.
И говорить нечего, одни слёзы!
Но, к счастью, после экзаменов в старшую школу он наконец вырвался из этого кошмара.
Цзян Чэньюй тут же подал документы в старшую школу, расположенную чёрт знает где от родных мест и ничем особо не примечательную, в одиночку собрал вещи и стремглав умчался туда, даже не сообщив адрес никому из домашних, включая собственного отца.
Он уже думал, что сможет спокойно и беззаботно проучиться все три года старшей школы, как вдруг в самый последний год... снова натолкнулся на этого младшего предка.
Беда!
Просто ужас какой-то!
Цзян Чэньюй скорбно скривил брови, а Цзян Байфань, глядя на него, невольно поморщился и с некоторым неудовольствием произнёс:
— С чего это у тебя такой вид, будто ты мне совсем не рад?
— Да как можно! — Цзян Чэньюй изобразил предельно натянутую улыбку. — Очень даже рад.
— Серьёзно?
— Честно, — кивнул Цзян Чэньюй и отмахнулся: — Правдивее вьетнамского золотого песка.
— Ладно, хорош заливать, возвращай мой ботинок. — Цзян Байфань покосился на него: — А насчёт того, что тут только что творилось — я всё до последнего слова выложу Третьему братцу.
— Не до такой же степени? — Цзян Чэньюй заскрипел коренными зубами. — Из-за такой ерунды поднимать бурю.
— Самой серьёзной степени, честнее чистого золота 24 пробы.
— Твоя взяла.
— Пустяки.
Пока дед с внуком вели эту милую дружескую беседу, толпа ребят за их спиной наконец подоспела.
Освободившись от всякого контроля и пустившись во все тяжкие, Цзян Чэньюй за два года в Второй старшей школе обзаролся целой ватагой подпевал. Нрав у него был буйный, в делах он проявлял решительность, а кулаками махать умел отменно, так что вся эта шушера его безмерно уважала и изо дня в день таскалась следом, подобострастно величая не иначе как братец Юй.
И вот теперь эта толпа обступила их полукругом, заметив шишку на голове Цзян Чэньюя, его раскрасневшееся лицо и свирепый вид человека, снедаемого жаждой мести — все тут же решили, что их братец Юй сейчас покажет кузькину мать.
Предвкушая отличное зрелище, ребята плотным кольцом окружили Цзян Байфаня и Пэй Миня.
Особенно усердствовал Ян Едун, думая про себя: на этот раз Пэй Миню точно крышка, главарь Юй в гневе.
Атмосфера стала зловеще-тяжёлой. Пэй Минь молча встал плечом к плечу с Цзян Байфанем, лихорадочно соображая, как бы защитить его и дать им обоим уйти целыми и невредимыми.
Пока все ждали, пока свирепый и наглый парень явит всю свою мощь, тот с мрачным лицом, держа в руке ботинок, широким шагом приблизился к приятелю, взмахнул рукой и...
Смахнул с ботинка пыль!
Смахнул! Пыль! С! Ботинка!
Шобла младших: «...»
Ян Едун: «...»
Не обращая внимания на ошарашенные лица приспешников, Цзян Чэньюй наклонился и, развязав шнурки на тщательно очищенном от пыли ботинке, аккуратно поставил его прямо перед ногами Цзян Байфаня.
Стоило Цзян Байфаню обуться, как Цзян Чэньюй шустро подхватил концы шнурков и с ловкостью фокусника завязал их бантиком.
Завязал! Шнурки!
Челюсти у всей компании отвалились так широко, что в каждую можно было целиком заглотить куриное яйцо.
— Брат... брат... братец Юй...
Цзян Чэньюй отряхнул ладони от пыли, скосил глаза и недовольно зыркнул на них:
— Закройте рты, а то челюсти потеряете.
Кто-то из шайки испуганно заикнулся:
— Брат... братец Юй, если тебя запугали, моргни глазом, я... я пойду в полицию заявлю.
— В полицию? В твою мать полицию! — Цзян Чэньюй фыркнул. — Мои семейные дела, какая на хрен полиция? Вы что, свиным жиром глаза заплыли или мозги задом наперёд встали?
Закончив отчитывать мелких, он раздражённо взъерошил волосы, выпрямился, уставился на Цзян Байфаня и нахмурился:
— Какого чёрта тебя сюда принесло?
Цзян Байфаня позабавила эта картина. Разве мог он не знать, о чём думает этот балбес?
Цзян Байфань нарочно хлопнул ресницами и, состроив невинную физиономию, изрёк:
— А я ведь в Первую среднюю школу Чэннаня поступил.
Цзян Чэньюй опешил, сообразив, что его сытая жизнь подходит к концу, но тут же утешил себя...
Бросив косой взгляд на школьную форму Цзян Байфаня, он облегчённо выдохнул: слава богу, и впрямь Первая старшая школа Южного города.
Хотя Первая старшая школа и Вторая старшая школа находились близко друг к другу, учились они всё-таки в разных местах, так что младший дед вряд ли сможет совать свой нос везде и всюду.
При этой мыслях помрачневшее лицо Цзян Чэньюя наконец немного посветлело.
— Первая старшая — это хорошо, отличная школа.
— И то верно, хорошая. — Цзян Байфань приподнял бровь и нарочно добавил: — Она ведь совсем рядом со Второй старшей, так что теперь я смогу частенько заглядывать к тебе туда.
Услышав это, Цзян Чэньюй едва не подавился:
— Да ладно тебе, не надо, во Второй старшей грязно и шумно, ничего хорошего.
— Вот как? Тогда мне тем более стоит наведываться туда почаще.
Цзян Чэньюй натянуто усмехнулся и поспешно сменил тему:
— Слушай... у меня ещё уроки не сделаны, я пожалуй пойду.
С этими словами он собрался дать тягу.
Цзян Байфань изогнул бровь:
— Что, передумал драться?
— Драться? С чего бы мне драться? — Цзян Чэньюй изобразил крайнее недоумение и принялся оправдываться: — Я отроду не дрался.
Затем он перевёл взгляд на толпившихся вокруг младших и предупреждающе зыркнул на них:
— Мы все примерные ученики, руки распускаем только по праздникам, правда ведь?!
Мелкие моментально сообразили, в чём дело, и дружно закивали:
— Да-да, мы сроду не дерёмся!
Цзян Байфань прищурился и строго спросил:
— Серьёзно? А что вы тогда здесь делали?
Цзян Чэньюй нёс чушь с абсолютно невозмутимым видом:
— Пейзажами любовались! А что? Устал от учебы, так и прогуляться уже нельзя?
— А Ян Едун?
— Кто?
— Да тот самый... — Цзян Байфань махнул рукой, но угодил в пустоту. Он моргнул, окинул взглядом толпу в поисках Ян Едуна и с удивлением обнаружил, что тот куда-то пропал.
Пришлось пихнуть локтем стоящего рядом Пэй Миня:
— Слышь, а где этот... который только что был?
Пэй Минь шёпотом ответил:
— Он тихонько улизнул.
— Трус несчастный. — Цзян Байфань решил, что зрелище того не стоило — этот тип и впрямь оказался из тех, кто сильных боится, а слабых бьёт.
Цзян Чэньюй затянул песню о своей невиновности:
— Да я и впрямь шёл к реке на закат глянуть, понятия не имею, про кого ты говоришь. Тут всяких встречных-поперечных шатается видимо-невидимо, я их знать не знаю... Кхм... Если больше дел нет, я пошёл домашку делать.
— Валяй. — Цзян Байфань кивнул и уже собирался сам тронуться с места, как вдруг заметил крашенные в жёлтый цвет волосы Цзян Чэньюя и многозначительно протянул: — А причёска-то у тебя ничего так, братец Юй...
Услышав первую половину фразы, Цзян Чэньюй почувствовал себя так, будто с плеч свалилась гора — наконец-то можно сбежать! Но от второй половины его прошиб холодный пот, и ему на мгновение показалось, что на нём сейчас кожа лоскутами слезет.
Тц! Братец Юй?
Много чести, увольте.
В детстве из-за этого его «братца» он двое суток напролёт простоял на коленях в родовом храме.
История эта началась ещё в те давние дни, когда из-за того, что все кругом звали Цзян Байфаня младшим дедушкой, одноклассники то и дело поднимали его на смех.
Тогда Цзян Чэньюй подкупил его сладостями и уговорил называть себя старшим братом, когда они вне дома.
Ничего не понимавший Цзян Байфань послушно исполнял просьбу и доверчиво звал его братом.
Но в один прекрасный день правда всплыла наружу.
В тот день в семье был большой сбор: старшие деды сидели, баюкая Цзян Байфаня на коленях и перемывая кости соседям, и среди них был тот самый Третий братец — родной дед Цзян Чэньюя.
Цзян Байфань засмотрелся на то, как увлечённо играл Цзян Чэньюй, и сам захотел присоединиться.
Он напрочь забыл о том, что Цзян Чэньюй запрещал ему называть его братом при взрослых.
Повернувшись к родному деду Цзян Чэньюя, он звонко выпалил:
— Третий братец, Третий братец, я хочу пойти поиграть с братцем Юем!
Старик опешил:
— С каким ещё братцем Юем?
— С тем самым, братец Юй — это вон он! — и Цзян Байфань ткнул нежным пальчиком в сторону Цзян Чэньюя.
Тут до деда дошло, кто такой этот братец Юй, и его седые брови поехали вверх, а уголки рта задергались в судороге.
Хотя в деревне нравы уже не были столь строгими, уважение к старшинству пустило глубочайшие корни в сознании стариков.
Он никак не ожидал, что по собственной глупости окажется ровней родному внуку.
Лицо старика позеленело от ярости, и он грянул:
— Кто тебя научил так звать?!
Маленький Цзян Байфань честно ответил:
— Братец Юй и научил.
У старика от гнева затряслась борода, и по всему двору прокатился раскатистый рёв:
— Цзян Чэньюй, а ну марш сюда!
Цзян Чэньюя заволокли внутрь, и когда дело уже дошло до порки ремнём, его отец бросился спасать дитяти:
— Отец... папа, ну ты чего? Давайте всё спокойно обсудим, в такой великий день бить человека нельзя.
Старик яростно дул в усы:
— Этот сопляк заставил младшего дядю звать его старшим братом! Грех-то какой! Если так и дальше пойдёт, я окажусь ровней собственному внуку, а ты — младше собственного ребёнка на целое поколение!
Отец замер на месте:
— Давай сюда ремень, я сам его выпорю.
Цзян Чэньюй: «...»
В тот день он заработал неизлечимую психологическую травму.
А маленький Цзян Байфань отличался на редкость вредным характером: стоило Цзян Чэньюю впредь хоть в чём-то провиниться, как он тут же бежал к нему домой и прямо перед носом старика звонко выкрикивал: «Братец Юй!»
Обычно это значило: один оклик — одна порка.
Именно поэтому каждый раз, когда Цзян Байфань называл его братом, по его спине пробегал холодок, а кожа на всём теле начинала ныть!
И хотя старик нынче здесь не присутствовал, грозный подтекст в этом «братце Юй» от Цзян Байфаня был вполне ощутим.
Поэтому, хоть Цзян Чэньюй и нёсся со всех ног, по дороге домой он свернул не во Вторую старшую школу, а прямо в парикмахерскую — дорожа собственной шкурой, он решил во что бы то ни стало перекрасить волосы в чёрный цвет.
К слову, стоило ему вернуть чёрный цвет шевелюры, как всякая дерзость и бунтарский дух с неё словно смыло.
Эх!
Цзян Чэньюй напоследок с тоской погладил свои жёлтые пряди, и чем больше думал об этом, тем сильнее злился: если бы не этот пёсий сын Ян Едун, с чего бы ему так некстати встретить младшего деда?
В сердцах Цзян Чэньюй велел своим мелким шестёркам задать Ян Едуну хорошую трёпку, а заодно приставить к нему надсмотрщика, чтобы тот отжимался триста раз.
Уже после того, как волосы были перекрашены, Цзян Чэньюй, зажав в зубах чупа-чупс, глянул на прибежавших в мыле подпевал и развязно бросил:
— Ну что там на том конце?
Младший доложил:
— Главарь, я сделал всё, как ты велел, заставил Ян Едуна отжаться триста раз.
— Сделал?
— Нет, — мотнул головой приспешник. — Ян Едун сбежал и нашёл себе нового покровителя покруче. Он велел передать тебе, чтобы ты впредь ходил по ночным улицам с открытыми глазами и поглядывал по сторонам.
Цзян Чэньюй: «???»
http://bllate.org/book/41292/5262757
Сказали спасибо 0 читателей