Хотя он тоже был молодым господином, он всегда подавлял себя во всём и делал это по собственной воле.
Задав этот вопрос, он уже и не надеялся, что молодой господин выскажет хоть какие-то пожелания. Придётся ему и дальше наблюдать за ним со стороны, а если что-то покажется не так, тогда…
— Уберите этот стул. — Линь Цинши указал на белый обеденный стул. Тот был слишком светлым, ему не нравилось.
— …А, хорошо. — Шэн Лянь на мгновение замер, но тут же послушно кивнул.
Линь Цинши всё же недовольно покосился на него: такой бестолковый, прямо как в те времена, когда он только и делал, что ходил с вызовом во взоре — от одного его вида на душе становилось тошно.
— Принеси ароматические свечи, я поставлю их в комнате. И ещё, шторы тоже замени, нужны плотные, светонепроницаемые. Эту вазу убери, она режет глаза. Принеси книги из моего дома — по одной за раз, буду дочитывать — принесешь другие. Разве в больнице нельзя обустроить оранжерею?..
Линь Цинши беззастенчиво отдавал приказы:
— Никого постороннего. Займись этим сам.
В больнице ему приходилось оставаться исключительно по вине Шэн Ляня, так что раз уж ему самому было плохо, то и Шэн Ляню спокойной жизни не видать. Большинство этих требований… были придуманы лишь для того, чтобы вдоволь помучить Шэн Ляня.
С тех пор как Шэн Лянь узнал о его беременности, он стал похож на Сунь Укуна, придавленного горой Усиншань: временно он не смел идти против Линь Цинши и даже во всём ему подчинялся. До чего же трепетно он трясся над этим ребёнком, раз даже умудрился в мгновение ока выкупить целую больницу.
Такой внезапный поворот на сто восемьдесят градусов — когда его бьют, а он не даёт сдачи, ругают, а он не огрызается. Неужели всё ради ребёнка, или этот парень просто прирождённый мазохист?
А может, он пресл...
Линь Цинши оборвал мысль и мысленно вычеркнул этот вариант.
Вряд ли они ещё вчера терпеть друг друга не могли, а тут вдруг взяли и воспылали любовью. Он не настолько самовлюблён.
Какими бы ни были причины, вчера они в любом случае сорвали маски, так что грех упускать такую возможность — он вполне может отвести душу.
Для Линь Цинши это должно было стать огромным облегчением, но почему-то на сердце у него скребли кошки, а на душе было тревожно и муторно. И хотя от стоявшей перед ним еды исходил потрясающий аромат, аппетита у Линь Цинши не было ни капли.
Наверное, всё из-за беременности.
Взгляд Линь Цинши на мгновение потускнел, но тут же вновь стал прежним.
Шэн Лянь не заметил этой перемены.
Он в суете и спешке записывал требования Линь Цинши, при этом непрерывно сияя от счастья.
Не прошло и суток, как он заставил Линь Цинши открыть рот и высказать пожелания!
Это был огромный прорыв!
Наверное, его искреннее отношение — когда его бьют, а он не отвечает, ругают, а он молчит — растопило сердце молодого господина!
Знал бы он раньше… Шэн Лянь проклинал себя за то, что прозрел так поздно. Зачем он вообще устраивал эти ребяческие стычки? Покаялся бы сразу со всеми почестями — и давно бы уже открыл сердце старшего молодого господина!
Но и сейчас было не поздно. Главное — окружить Линь Цинши заботой, тогда точно всё пройдёт гладко, а там он прямо и искренне признается в своих чувствах, и всё сложится само собой.
Шэн Лянь блаженно предавался мечтам о будущем, но руки работали споро: он аккуратно записал длинный список требований Линь Цинши, велел тому хорошенько поесть, а сам помчался выполнять распоряжения и переделывать палату по вкусу Линь Цинши.
Линь Цинши проводил взглядом его полную энтузиазма спину, опустил голову и через силу съел чуть меньше половины. К горлу подступала тошнота, он с трудом подавлял рвотные позывы и, прикрыв рот рукой, немного перевёл дух.
Лекарства он сегодня ещё не принимал: Старец Дин с другими врачами как раз обсуждали дальнейшую схему лечения, так что приём препаратов временно отменили.
В больнице всё-таки было скучновато. На улице стояла прекрасная погода: осень, но солнце палило не слишком сильно. Глядя в окно, Линь Цинши поймал себя на мысли, что неплохо было бы выйти прогуляться.
Раньше, не считая работы, Линь Цинши почти никогда не выходил из дома по собственной воле. Он любил тишину, и чтение книг в уединении подходило ему куда больше. Однако не хотеть выходить из дома и не иметь возможности выйти — это две разные вещи. А когда живот станет большим… Лучше уж погреться на солнышке сейчас, пока он ещё может показаться людям на глаза.
Старец Дин тоже говорил, что солнечные ванны пойдут на пользу.
Линь Цинши неторопливо перебрался в инвалидное кресло, устроился поудобнее, укрылся небольшим пледом и, подумав, захватил верхнюю одежду. Управчая электрическим креслом самостоятельно, он выехал из палаты.
Шэн Ляню ещё предстояло возиться с делами, таскать за собой живую ношу ради созерцания пейзажей он не собирался.
Озеленение в частной клинике было на высоте. Линь Цинши остановился под раскидистым деревом гинкго, и беспорядочные мысли словно испарились под лучами солнца. Ледяная броня, обычно сковывавшая его тело, впервые за долгое время растаяла, а красивые брови и глаза разгладились, сделав его похожим на кусок теплого нефрита.
Листья гинкго уже пожелтели и кружились в потоках осеннего ветра, мягко опадая на землю. Но ни один из них не коснулся этой хрупкой фигуры — казалось, они тоже жалели его болезненную слабость, но не хотели улетать, задерживаясь и кружась вокруг него долгие минуты.
Многие прохожие засматривались на эту сцену, в то время как сам объект всеобщего внимания ничего не замечал, отрешённо глядя куда-то вдаль.
— А-Тан?
Нерешительный голос окликнул его.
…Это было его детское промянование. После смерти дедушки он не слышал его уже очень давно.
Линь Цинши обернулся и увидел какого-то смутно знакомого мужчину, который с улыбкой махал ему рукой.
Глава 15
Мысли Линь Цинши на мгновение унеслись в детство.
Нельзя сказать, что дед сильно любил его — скорее, он любил старшего внука и умного наследника, но к Линь Цинши он действительно относился очень хорошо. Линь Цинши родился весной, и дед назвал его Цинши, нарушив традицию давать имена по поколениям. Позже, когда родились остальные дети, в их именах тоже стали использовать иероглиф Цин, а ему самому дед дал домашнее прозвище А-Тан.
Деревья хайнаньской яблони цвели по весне, и в их родовом поместье как раз росло несколько таких деревьев, усыпанных буйными цветами. Эти деревья были неприхотливыми и яркими, и дедушка Линь надеялся, что он — ребёнок, которому врачи с самого рождения предрекали трудности с тем, чтобы дотянуть даже до двадцати лет, — окажется таким же крепким и живучим.
Со временем искренние чувства пустили корни. Родители Линь Цинши существовали скорее номинально, чем реально, и можно сказать, что дед вырастил его своими руками.
После смерти дедушки — возможно, чтобы не бередить его раны — ни Ду Гэн, ни Старец Дин, знавшие это прозвище, больше никогда его не произносили. Услышав его столь неожиданно, Линь Цинши даже не сразу сообразил, что зовут именно его.
Этот мужчина казался знакомым, а его наивная манера подбегать к нему с глуповатой улыбкой…
— Золотой?
У мужчины действительно были светлые волосы, а его крепкая, рослая фигура скрывалась в ладно скроенном спортивном костюме. Похоже, детское прозвище заставило его немного смутиться; он почесал затылок и с сияющей улыбкой принялся восстанавливать старые связи:
— Давно не виделся! Я только что вернулся из-за границы. А-Тан, ты заболел? Почему ты в больнице?
Говоря это, он перевёл взгляд на инвалидное кресло, и в глубине его глаз мелькнуло беспокойство.
Этот полукровка по имени Цзинь Цзэ в детстве жил неподалёку от особняка семьи Линь и был товарищем Линь Цинши по играм.
С самого детства Линь Цинши рос тихим ребёнком, а здоровье не позволяло ему резвиться, поэтому среди сверстников он держался обособленно. Цзинь Цзэ был совсем другим: обладая богатырским здоровьем и отменным аппетитом, он являлся самым энергичным ребёнком на районе. Они сошлись исключительно потому, что Цзинь Цзэ поначалу принял Линь Цинши за девочку и, играя в дочки-матери, заявлял, что когда вырастет — женится на нём. Он постоянно увивался за маленьким Цинши, и отделаться от него было невозможно.
В те времена здоровье дедушки Линя уже оставляло желать лучшего, он держался из последних сил, а семья Линь катилась по наклонной. Взрослые предрассудки передавались и детям, и если кто-то пытался сказать про Линь Цинши гадость, Цзинь Цзэ тут же бросался в драку и прогонял обидчиков.
Именно поэтому Линь Цинши терпел болтовню этого дурачка рядом с собой.
Со временем, как и в случае с дедушкой Линем, он стал воспринимать Цзинь Цзэ как друга.
Но когда Цзинь Цзэ исполнилось десять лет, он уехал за границу. Сначала они поддерживали связь, но шло время, и в один прекрасный день общение оборвалось.
К тому моменту Линь Цинши уже начал учиться управлению семейным бизнесом, целыми днями крутясь как белка в колесе. Боль от разлуки, если она и была, быстро стёрлась в круговороте забот.
И тем не менее эта встреча была приятным сюрпризом.
На губах Линь Цинши появилась лёгкая улыбка, он покачал головой:
— Я в порядке, просто поправляю здоровье. А ты? Стал врачом?
У Цзинь Цзэ была старшая сестра, которая родилась на десяток лет раньше него и полностью взяла на себя дела семейного бизнеса. Сам же Цзинь Цзэ с малых лет кричал на каждом углу, что станет врачом, и надо же — его мечта действительно сбылась.
Линь Цинши проникся некоторым уважением. Цзинь Цзэ без умолку трещал о прошедших годах, а Линь Цинши терпеливо слушал, время от времени вставляя реплики, и ему на мгновение показалось, что они вернулись в те далёкие детские дни.
Шэн Лянь, который в мгновение ока преобразил палату и стремглав примчался на поиски Линь Цинши, застал именно эту картину.
Под красивым деревом гинкго стояли двое — один сидел, другой стоял. Оба привлекательной внешности, они выглядели так, будто снимались в какой-то романтической дораме.
Впрочем, это было нормально.
Не считая общения с ним самим, со всеми остальными Линь Цинши держался неизменно вежливо. Не сказать, чтобы к нему легко было подступиться, но он вёл себя прилично, и лишь на Шэн Ляня смотрел волком. Разве это не своего рода привилегия?
Шэн Лянь скрипел зубами, мысленно подтверждая свой «особый статус».
Со всеми остальными это была лишь дежурная любезность! Настоящий же характер Линь Цинши показывал только ему одному, но это вовсе не означало, что он его ненавидел!
А вот тех, кто действительно выводил Линь Цинши из себя — вроде тех бестолковых хамов, что пытались к нему приставать — ждали разбитые головы!
С тех пор как они были знакомы, Линь Цинши лишь скрыто злился на него да устраивал холодную войну, а теперь и вовсе открыто бесился и выдвигал требования. Разве это не доказывало, что он для него особенный?
По сравнению с этой фальшивой улыбкой вчерашний гнев выглядел куда более живым и настоящим!
Успокоив себя подобными мыслями, Шэн Лянь сам себя и утешил.
Разжав кулак и проверив следы от ногтей на ладони, Шэн Лянь стер с лица угрюмость и недовольство, расплылся в улыбке, сиявшей ярче солнца, и большими шагами направился к Линь Цинши.
Его цель: встать ровно посредине между инвалидным креслом и этим типом.
— Цинши, а это… кто? — раздался в тишине мягкий, но чужеродный мужской голос, прервавший их беседу.
Линь Цинши нервно сжал пальцы, давя готовые подступить мурашки, и, не задумываясь, смахнул рукой ладонь Шэн Ляня, привычно опустившуюся ему на плечо.
— Веди себя нормально.
Он не заметил, как Цзинь Цзэ на секунду опешил, зато Шэн Лянь заметил, и улыбка на его лице стала ещё шире, источая поистине торжествующий настрой.
В этом и заключалась сила «исключительного положения»: даже если Линь Цинши всего лишь отмахивался от него, со стороны это выглядело как проявление близости.
Рука с плеча послушно убралась, и тогда Линь Цинши коротко представил их друг другу:
— Цзинь Цзэ, это Шэн Лянь, мой… муж.
— А это мой друг, Цзинь Цзэ.
Ещё один удар.
Слово «муж» стало сокрушительным ударом для Цзинь Цзэ, однако он быстро взял себя в руки и стойко стерпел его.
http://bllate.org/book/41600/5311002
Готово: