Она побывала в Куньнин-гуне, чтобы в последний раз увидеть её. Та лежала спокойно: кожа была бледной, но от неё всё ещё исходило какое-то внутреннее сияние, будто она вовсе не умерла. Даже в чертах лица сохранилась величественная грация. В день седьмого поминовения от неё исходил такой насыщенный аромат, что бабочки со всего двора устремились к ней — через окна и двери. Она и вправду была особенной: даже уход из жизни оказался ослепительно прекрасным.
Теперь она сама управляла делами гарема, но прекрасно понимала: всё это ей досталось лишь благодаря чувствам императора к усопшей и тому, что её собственное лицо отчасти напоминало покойную. Нюхутулу Дунчжу могла прожить всю жизнь, так и не став никому нужной, но не желала до конца дней быть лишь чужой тенью.
Однако это было лишь её собственное заблуждение. Родня гордилась ею — даже мать, некогда пренебрегаемая в доме, теперь пользовалась особым вниманием отца. Так что эту мнимую славу ей приходилось принимать, как бы ни было трудно.
Она стояла на коленях перед табличкой с именем усопшей, когда у входа доложили:
— Госпожа, завершены портреты всех новых наложниц. Чжо, главный евнух из Императорского управления, прислал их вам на одобрение.
— Хорошо, подайте сюда.
Она раскрыла свитки. Изображённые девушки были словно живые. Первые несколько выглядели посредственно, но в примечаниях указывались знатные родословные. Едва она перевернула пару страниц, как вошла Нюхутулу Минчжу.
— Эти все — явные соблазнительницы! Разве в гареме мало шума?
Нюхутулу Минчжу перелистнула несколько портретов и взяла из рук сестры кисть, решительно зачеркнув несколько имён.
— Тем, кто полагается лишь на красоту, долго не продержаться…
В этот момент сквозняк сорвал несколько листов. Цюань, старшая служанка, подняла их и вдруг замерла: один портрет показался ей знакомым. Но ведь она только недавно прибыла во дворец и мало кого знала. Не вспомнив, чьё это лицо, она аккуратно собрала все свитки.
Тут же доложили:
— Госпожа, из Императорского управления передают: Его Величество желает взглянуть на портреты наложниц.
— Хорошо, я уже просмотрела.
— Сестрица, с каких это пор Его Величество стал интересоваться отбором наложниц?
— Сердце императора непостижимо. Не стоит гадать.
— Не пойму, ты правда настолько простодушна или…
Она горько усмехнулась. По отношению к императору она всегда притворялась равнодушной — он не питал к ней чувств, да и она не стремилась к его расположению. В её сердце навсегда остался тот изящный юноша, о котором она мечтала ещё до замужества. Когда он женился, она почти ничего не почувствовала. Но в тот день, когда Хэшэли въезжала в Гунхуачэн, его лицо было искажено болью сильнее, чем у плачущего человека. И тогда она позавидовала умершей — даже пожелала оказаться на её месте…
Довольно. Она прогнала все мысли и снова стала той безупречной, невозмутимой Нюхутулу Дунчжу.
Шестнадцатого года правления Канси, двадцать второго числа восьмого месяца,
Её Величество получила печать и указ, провозглашающие её императрицей из рода Нюхутулу.
После церемонии коронации она переехала в Куньнин-гун.
— Поздравляю сестру с тем, что наконец достигла желаемого и заняла трон императрицы, — сказала Нюхутулу Минчжу.
— На вершине одиноко. Что тут праздновать?
— Не пойму, чего ты вообще хочешь…
— Его Величество прибыл… — Цюньчжу поклонилась. — Я удалюсь, чтобы оставить вас наедине с Его Величеством.
— Не нужно. Я лишь заглянул проведать твою сестру. Сейчас вернусь в Янсинь-дянь.
Он даже не присел, лишь крепко сжал её руку и взглянул так, будто говорил: «Всё, что я могу дать — я дал. Остальное ты и сама понимаешь». С этими невысказанными словами он развернулся и покинул Куньнин-гун, будто каждое мгновение здесь давалось ему с трудом.
— Сяо Сюньцзы! — Нюхутулу Минчжу одним взглядом велела своему слуге последовать за императором.
— Вернись!
— Сестра, теперь ты — хозяйка гарема…
— Именно потому, что я хозяйка гарема, мне нельзя вести себя подобным образом. Послушай меня: не пытайся угадывать волю императора. Иначе даже я не смогу тебя защитить.
— Хорошо… хорошо… Тогда не стану мешать вашему величеству. Ухожу.
Глядя вслед уходящей Нюхутулу Минчжу, она повернулась к алтарю с табличкой усопшей. Даже если он будет приходить сюда, вряд ли ради неё. Зачем следить за ним? Куда ещё он может пойти, кроме как к ней?
За несколько дней до церемонии коронации она простудилась, отправившись в храм молиться за упокой души той женщины. Вернувшись во дворец, он обнял её и прошептал на ухо:
— Жуй-эр, я всё тебе компенсирую.
Это был первый раз, когда он назвал её «Жуй-эр» — но сделал это ради другой женщины. На следующий день её возвели в императрицы.
Вот так и закончилась её жизнь задолго до срока.
Но, возможно, так даже лучше. Ведь невозможно всю жизнь существовать лишь чужой тенью. Пусть её собственное достоинство давно растоптано — хотя бы эту мнимую славу пусть оставят ей.
В день смерти той женщины Сюанье не отходил от её постели. Он сказал ей:
— Жуй-эр, спасибо тебе.
Благодарил за то, что она давала ему возможность вновь видеть образ той, другой. Она лишь улыбнулась, не сказав ни слова. Хотелось сказать ему многое, но улыбка исчезла в уголке губ, едва она закрыла глаза.
Когда-то она верила: раз та женщина ушла, рано или поздно он забудет её, и тогда она сможет занять её место. Но ошиблась — и продолжала ошибаться на всём пути. Даже в пьяные ночи, когда он обнимал её и говорил нежные слова, в его глазах мерцал образ другой. Даже в день своего рождения, когда он обнял её сзади, но, увидев её лицо, опечалился:
— Я думал, это она…
Эти слова разорвали её сердце, слёзы хлынули рекой, и больше она не осмеливалась надеяться.
Ты благодарен мне за то, что я позволяю тебе вновь переживать воспоминания о ней. Но никогда не видел во мне меня саму. Ты дал мне всё, о чём другие мечтают, — но не то, чего хотела я. А того, что я жаждала, мне уже не дождаться… «Весеннее сердце не должно соперничать с цветами; каждый дюйм тоски — пепел и прах».
Семнадцатого года правления Канси (1678), двадцать шестого числа второго месяца, Нюхутулу Дунчжу скончалась в Куньнин-гуне.
Двадцать пятого числа третьего месяца её гроб перевезли в Гунхуачэн и поместили в храме рядом с Хэшэли, первой императрицей, известной как императрица Жэньсяо.
Двадцать первого числа добавочного третьего месяца ей присвоили посмертное имя Сяочжао.
* * *
Цянь Дунфан получил звонок от Цюй Шаозе, когда бездельничал у Старшего брата. Тот хотел устроить ужин, но все оказались заняты, кроме него самого, Пятого брата Бай Тао, Восьмого брата Хэ Минсяня и Второго брата с женой и ребёнком.
Он вспомнил серьёзное выражение лица Второго брата:
— Конечно, нужно заработать, я тебя понимаю. Но только не трогай Сяосяо…
Он едва не растрогался, но тут же взял себя в руки:
— Второй брат, так ведь ничего и не сказал!
— Шестой, не то чтобы я не хочу помогать… Просто ты должен знать, где мои пределы… — Его взгляд скользнул к Линь Сяосяо, потом медленно вернулся. — Вот и всё, что я могу сказать.
Цянь Дунфан без сил рухнул на диван, затем пополз к Старшему брату:
— Старший брат…
— Шестой, тебе пора остепениться. Ты так долго не был в головном офисе — этот первый после возвращения проект обязан быть блестящим. Я верю в тебя.
У Цянь Дунфана перехватило дыхание. Он мысленно проклял Девятого брата и всю его родню до седьмого колена.
Бай Тао листал телефон, отправляя сообщения Цинь Сяоми, которая всё ещё злилась дома у родителей. Хэ Минсянь мучился над новым вирусом — код упрямо не работал, волосы торчали во все стороны, а по клавиатуре он стучал так, будто хотел её разнести.
Сын Второго брата Лу Шаохуа, в миниатюрном костюме, точной копии папиного, изучал на iPad котировки акций корпорации Сяо. Мамин выбор семейной одежды казался ему ужасно нелепым, но при папе он не смел возражать.
С самого детства он обожал Восьмого дядю — тот был невероятно талантлив. Правда, Восьмой дядя всё время сидел за компьютером. Лишь после долгих уговоров он согласился научить племянника простому троянскому вирусу. Кого бы взломать для практики? Третьего дядю — нет, папа велел держаться от него подальше, иначе маме придётся спать одной. Пятый дядя? Тот целыми днями крутится вокруг жены и вообще не включает компьютер… Ага, вот он — маленький Девятый дядя!
Лу Учэнь прищурился, зловеще улыбаясь — точь-в-точь как Третий дядя. Додо особенно любила, когда мама рассказывала перед сном сказки о принцах и принцессах, а Учэнь-гэ был похож на самого настоящего принца.
— Учэнь-гэ, останься сегодня ночевать у Додо.
— Додо уже большая девочка. Спать можно только с мамой.
— Но мама каждую ночь тайком приходит к папе в постель…
— У взрослых так всегда. Моя мама тоже так делает.
— Учэнь-гэ, почему так происходит?
— Это биология человека. Когда вырастешь — поймёшь. Будь умницей, Додо.
— А что такое биология?
— Ну… Если бы папа с мамой не спали вместе, тебя бы не было. И малыша в мамином животике тоже бы не было…
— Учэнь! Не порти сестрёнку!
Линь Сяосяо как раз обсуждала со Ло Сяофань, какому режиссёру отдать свой сценарий, и услышав эти наивные детские речи, обе покраснели.
Линь Сяосяо строго посмотрела на сына: «Только попробуй повторить это дома — отец тебя проучит!»
Сяо Ихань поднял Додо на руки:
— Что случилось, малышка?
— Папа, мама каждую ночь тайком приходит к тебе. Какие вкусные леденцы ты ей даёшь…
Слова Додо рассмешили Цянь Дунфана до слёз:
— Додо, иди сюда, к Шестому дяде!
Додо больше всех любила Младшего дядю Гао Яна, потом — Четвёртого дядю Ли Чэня. Папа строго велел держаться подальше от Пятого и Шестого дядей. Но Шестой дядя так давно не навещал её! А сегодня ещё и купил столько мягких игрушек… Чтобы получить ещё больше пушистых сокровищ, она благоразумно протянула ручки:
— Шестой дядя, на ручки!
Сяо Ихань бросил на Цянь Дунфана предостерегающий взгляд: если посмеешь что-нибудь неподобающее наговорить моей дочери — пеняй на себя.
— Шестой дядя, папа часто целует маму и говорит, что у неё очень сладкие губки… А ты пробовал?
— Додо, твой Шестой дядя пробовал даже больше, чем папа… — вставил Бай Тао.
— Лао Бай, ты просто завидуешь! Говорят, Пятая сестра уже две недели не пускает тебя в постель… ха-ха!
Все братья расхохотались, громче всех — Лу Шаохуа. Он чувствовал себя счастливым: жена рядом, сын подрастает, а в постели всё идёт отлично… Он нежно взглянул на Линь Сяосяо, и та случайно встретилась с ним глазами — щёки вспыхнули.
Бай Тао, униженный насмешками, молча уткнулся в телефон — сегодня обязательно добьётся своего!
Цянь Дунфан толкнул Лу Шаохуа в плечо:
— Второй брат, тебе тоже пора! У Старшего брата второй ребёнок уже скоро будет сосать молоко из одной бутылочки с Додо, а у тебя всё тишина. Да, ночная работа утомительна, но нельзя запускать поле — надо усердно трудиться!
— Ты-то легко говоришь! Лучше не пахать чужие поля — а то урожай взойдёт на чужом участке, и ответственность ляжет на тебя…
— Лучше болеть в пояснице, чем в почках!
Они уже готовы были подраться, но Додо возмутилась:
— Шестой дядя, я уже не пью молоко из бутылочки!
Все братья одновременно повернулись к Старшему брату и заулыбались. Молодец, братец, даже с дочкой делишься молочком!
Сяо Ихань кашлянул, заметив красные щёки Ло Сяофань, и перевёл тему:
— Чем занят Третий брат? Даже встретиться сложно.
— И правда, давно его не видел. Неужели и Третий брат начал вести себя несерьёзно?
Цянь Дунфан уже собирался подробно рассказать, как Третий брат издевается над ними, как вдруг зазвонил телефон. Он едва успел ответить, как в трубке раздался требовательный голос:
— Кто живёт в районе Минчжу Ган? Кто именно?
— Третий брат, ну ты и деревенщина! Кто сейчас встречается дома? Все нормальные люди идут в отель!
— Я спрашиваю в последний раз: есть ли у тебя знакомые — мужчины, проживающие в Минчжу Ган?
— Третий брат, поверь, хоть мой вкус и своеобразен, но я предпочитаю женщин.
— Цянь Дунфан! Если не хочешь жалеть об этом полгода — будь в Минчжу Ган через пятнадцать минут.
http://bllate.org/book/11510/1026634
Готово:
