Под утро начался небольшой снегопад. Когда Фан Цзинъюй вернулся в переулок Цинъюань, дорога уже была устлана белым покрывалом, напоминая чистый лист рисовой бумаги.
Несколько соседских слуг в стеганках сметали снег у ворот. Увидев вернувшегося Фан Цзинъюя, они радушно заулыбались и крикнули ему:
— Эй, Цзинъюй, всю ночь прохлаждался в Священном дворце?
— Угу, — равнодушно кивнул он, проходя мимо.
— Госпожа Страж Юйинь к тебе благоволит! Должно быть, угощала тебя изысканной едой и хорошим питьем?
Услышав эти слова, Фан Цзинъюй остановился. Страж Юйинь взяла его в ученики вовсе не из-за его одаренности, его способности были весьма посредственными, и лишь благодаря изнурительному труду он выковал себя заново.
После вчерашнего ночного происшествия Страж Юйинь обрушила на него поток упреков: во-первых, за то, что он осмелился с оружием в руках угрожать Стражу Юйцзи, а во-вторых, за то, что впустил в зал убийцу, да еще и позволил отобрать у себя меч. В конце женщина холодно бросила ему:
— Через пять дней придешь на поле для занятий, я перекую твои кости и сухожилия!
Похоже, через пять дней ему не миновать хорошей взбучки.
Он задумался и про размалеванного убийцу, что напал на них прошлой ночью. Тот был ловок и проворен и Фан Цзинъюю показался смутно знакомым. После переполоха он хотел пойти во двор отыскать преступника и увидеть его истинное лицо, но наставница остановила его. Она сказала, что раз Страж Юйцзи уже распорядился, чтобы этим делом занимался павильон «Цзуйчунь», им не стоит вмешиваться. На Пэнлае Страж Юйцзи обладал абсолютной властью. И в итоге, ему так и не довелось увидеть того убийцу.
Фан Цзинъюй собрался с мыслями и покачал головой в ответ соседям:
— Ничего такого, обычная еда, — сказал он, но его живот тут же предательски заурчал. Всю ночь он глаз не сомкнул, только и делал, что слушал наставления Стража Юйинь, и во рту у него не было ни крошки. Теперь он действительно почувствовал, что проголодался и продрог.
Соседи усмехнулись:
— Ты только глянь на себя, похоже, Страж Юйинь и правда обделила тебя едой и одеждой! — одна дородная женщина зашла в дом и тут же вернулась с большой миской горячей каши, которую с радушием протянула ему: — У вас сегодня еще даже печь не топили, так что сначала перекуси этим.
Фан Цзинъюй покачал головой, отказываясь от миски.
— Нет, я не голоден, оставьте себе.
— Господин чиновник Фан, к чему эти церемонии? В прошлый раз ты поймал вора, что залез к нам в дом, а мы до сих пор не отблагодарили тебя! — старик в льняной одежде подошел с маленькой миской маринованных овощей и протянул ее Фан Цзинъюю. — Одну кашу есть невкусно, нужно что-то вприкуску, бери-бери!
Соседи гурьбой направились к нему, суя ему в руки лапшу, свежеиспеченные горячие лепешки и недавно сотканные хлопковые подушки. Спустя какое-то время Фан Цзинъюй уже стоял с полной охапкой вещей, сохраняя бесстрастное выражение лица.
Люди обступили его, посмеиваясь:
— Всё забирай! Считай это нашей благодарностью за твою неизменную помощь.
— Мне не нужны все эти вещи, заберите их обратно, — сказал Фан Цзинъюй.
Но тут соседи, словно стайка птиц, разлетевшаяся по своим гнездам, с хохотом стали расходиться по домам, крича:
— Нет-нет! Пускай господин чиновник Фан оставит все себе и пользуется на здоровье!
Фан Цзинъюй, не зная, как быть с этими подарками — то ли оставить, то ли догнать соседей и отдать — в конце концов был вынужден отнести их домой. Подойдя к своему невысокому, невзрачному дому, он увидел, как дверь приоткрылась и из-за нее выглянуло милое личико. Девушка в красном одеянии была похожа на пылающее на снегу пламя. Это была Сяо Цзяо — нахлебница в его доме.
Сяо Цзяо познакомилась с ним еще в детстве и с тех пор поселилась у него, не желая уходить. А когда он стал чиновником Стражи, всюду следовала за ним, помогая ловить преступников. Хоть они и жили под одной крышей, между ними не было никаких романтических чувств. Фан Цзинъюй относился к Сяо Цзяо как к обычной обжоре, не более. Соседи же считали ее его младшей сестрой и относились к ней с той же теплотой.
Взлохмаченная Сяо Цзяо, увидев его, зевнула:
— Тыква-молчун, ты вернулся?
Юноша кивнул. Она сложила руки на груди и требовательно спросила:
— Я хочу большие паровые булочки с начинкой от семьи Чжао и слоеные четырехцветные пирожные, ты купил?
— Нет, но кое-что поесть принес, — ответил Фан Цзинъюй.
Сяо Цзяо проследила за его взглядом, оглядела вещи в его руках, фыркнула и отступила в сторону, пропуская его внутрь.
Фан Цзинъюй вошел в небольшой дворик. Высокий платан, старый колодец, несколько ветхих, но чистых флигелей — вот и все его состояние. Он аккуратно разложил подарки соседей, отыскал кисть и бумагу и старательно записал все, чтобы потом отблагодарить. Кашу нужно было съесть поскорее, поэтому он налил миску Сяо Цзяо, и они уселись в кухне на маленьких стульчиках, греясь у печи.
Торопливо выхлебав свою порцию, Сяо Цзяо ткнула пальцем в подгоревший котел и бесстыдно заявила:
— Тыква-молчун, вчера вечером наставница позвала тебя и ты не вернулся, я хотела сама себе приготовить поесть, вот только не умею, так что котел подгорел. Еще я хотела наколоть льда, чтобы воды растопить, но не рассчитала силы и сломала дужку у ведра.
Фан Цзинъюй давно привык к подобным ее выходкам и спокойно заметил:
— В конце концов, ты не привыкла к работе по дому, так что твои промахи — обычное дело. Но если вдруг нам придется на время расстаться и некому будет тебе готовить, что же ты тогда будешь делать?
Сяо Цзяо беззастенчиво ухмыльнулась:
— Не беда, пойду на улицах побираться. Кто откроет, к тому зайду и все запасы риса в доме вычищу, а расходы на твой счет запишу.
— Так не пойдет, — холодно сказал Фан Цзинъюй, отставляя миску с палочками и схватив ее за край одежды. — Так ты еще и имя мое опозоришь!
— Ничего я не опозорю, просто буду просить милостыню от твоего имени, — Сяо Цзяо сложила руки на груди, нахмурилась и принялась его упрекать: — А вот ты! Поймал столько преступников, у тебя столько заслуг. Почему же до сих пор живешь в такой нищете? Опять разбрасываешься деньгами?
Фан Цзинъюй отвел взгляд. Сяо Цзяо была права. Его скудное жалованье, как правило, даже не успевало согреть ему руки, как он тут же раздавал его. Встречал ли он на дороге замерзающего нищего, видел ли ребенка, продающего себя, чтобы похоронить родителей — всегда давал немного серебра. В итоге сам круглый год ходил в одном и том же старом черном одеянии и рваном плаще, живя впроголодь.
— Прежде чем проявлять милосердие, не мог бы ты сначала нас прокормить? — бранилась Сяо Цзяо. — Кормишь голодающих на улице, а дома еще два трупа от голода добавится! —с досадой выпалила она и вдруг оживилась: — Слушай, ты ведь часто выкупаешь «ходячее мясо»? Раз они потом идут работать в богатых поместьях, может, в следующий раз возьмешь одного к нам? Пусть занимается готовкой и уборкой по дому!
Слова ее звучали разумно, но Фан Цзинъюю от этой мысли почему-то стало не по себе.
— Я выкупаю их не для того, чтобы они по дому помогали, — сказал он.
— Я знаю! — воскликнула Сяо Цзяо. — Но можно ведь и так! Какая разница — работать в чужом поместье или у нас? Мы будем платить каждый месяц и едой не обидим!
Она продолжала настойчиво тараторить, видимо, твердо решив найти кого-то, кто будет хлопотать на кухне. Поддавшись ее уговорам, Фан Цзинъюй, в конце концов, спокойно сказал:
— Ладно, я понял. Как будет свободное время, схожу к работорговцу и выкуплю какого-нибудь слугу. Заодно поручу ему за тобой присматривать, чтобы ты на улицах не безобразничала.
Девушка радостно воскликнула, подпрыгнув, чтобы обнять его, но Фан Цзинъюй брезгливо оттолкнул ее.
Снегопад прекратился. В комнату проник рассеянный свет. Они вернулись в главную комнату. Фан Цзинъюй вытер руки, тщательно стер пыль со столика для подношений и сменил сухие травы и паровые лепешки перед поминальной табличкой. Сяо Цзяо, усевшись на стуле, блестящими черными глазками следила за его движениями.
Она видела, как Фан Цзинъюй почтительно возжег три палочки благовоний и, сложив ладони, закрыл глаза. На столике лежала табличка, на которой старинными иероглифами было вырезано:
«Поминальная табличка покойного старшего брата Фан Миньшэна».
— Это табличка твоего брата? — тихо спросила Сяо Цзяо, хлопая ресницами.
Она давно была знакома с Фан Цзинъюем и знала, что он уже много лет поклоняется этой табличке. Но, боясь ранить его чувства, никогда не спрашивала о тайне, скрытой за ней. Но сегодня, не в силах больше сдерживать любопытство, она наконец задала мучивший ее вопрос.
— Да, — кивнул Фан Цзинъюй.
— Но я помню, что ты был не в ладах с семьей Фан, — продолжила Сяо Цзяо. — Твой отец плохо относился к тебе, словно ты был пустым местом. Разве не из-за этого ты сбежал из дома? Почему же все еще поклоняешься кому-то из семьи Фан?
Фан Цзинъюй опустил наполнившийся печалью взгляд. Помолчав, он сказал:
— Брат Миньшэн был другим. Все остальные видели во мне лишь тень, только он относился ко мне как к человеку.
Девушка не знала, что и сказать. Силуэт Фан Цзинъюя, казалось, застыл в лучах солнца, словно безмолвная глиняная статуя, внутри которой скрывалось израненное сердце.
Видя, что Фан Цзинъюй поджал губы, явно не желая больше говорить о прошлом, Сяо Цзяо осторожно спросила:
— А... твой старший брат, он как...
Фан Цзинъюй перевел на нее взгляд, и она провела рукой по горлу и высунула язык.
Он закрыл глаза:
— Это я убил его.
Девушка застыла в изумлении.
— Он был хорошим человеком, но я его погубил. Брат Миньшэн учился искусству меча у нашего отца, Стража Ланганя. Его мастерство было выдающимся, он намного превосходил своих сверстников. Отец возлагал на него большие надежды как на старшего сына семьи Фан, но я стал причиной его смерти, — сказал Фан Цзинъюй. — Я обязан ему жизнью.
Сказав это, он медленно склонился в поклоне перед поминальной табличкой. В воздухе над его головой кружилась пыль, и, освещенная солнечным светом, она была похожа на благовонную росу, которую разбрызгивает бодхисатва (прим.пер.: один из ритуальных обрядов очищения). Его фигура казалась чистой и печальной, словно на картине.
Сяо Цзяо долго смотрела, как он совершает поклоны, как его спина сгибается под тяжестью боли прошлого. Но когда он снова выпрямился, на его лице уже было не различить и следа страданий — он научился прятать боль под маской равнодушия. Фан Цзинъюй сел прямо и долго смотрел на табличку.
— Э-э... ну, ушедших уже не вернешь. Прими мои соболезнования. Если бы твой брат увидел тебя из загробного мира, он бы не хотел, чтобы ты так горевал, — неуклюже проговорила Сяо Цзяо, изо всех сил пытаясь подобрать слова.
Фан Цзинъюй покачал головой:
— Это моя вина, и за всю жизнь мне ее не искупить.
— Так ты раздаешь еду голодающим, чтобы искупить вину? — спросила Сяо Цзяо. До нее вдруг дошла суть его поступков. — А какое твое заветное желание? Неужели хочешь прожить всю жизнь в сожалениях?
— Нет у меня особых желаний. А если и есть, то только быть хорошим человеком, как брат Миньшэн, и еще установить ему достойную поминальную табличку и перезахоронить. Когда он умер, у него даже приличного гроба не было, а я до сих пор даже на это не накопил. Может, когда поймаю Владыку Янь-вана, смогу немного заработать, — Фан Цзинъюй взглянул на низенький поминальный столик и невольно вздохнул.
Сяо Цзяо, не желая продолжать этот мрачный разговор, решила сменить тему. Она уперла руки в бока, притворившись рассерженной:
— Закончил кланяться? Хватит делать кислую мину, у меня есть к тебе дело!
— Какое?
Сяо Цзяо сбегала в свою комнату, достала из дорожного узелка тетрадь по каллиграфии и хлопнула ею по столу перед ним:
— Помнишь, как несколько дней назад учитель в школе велел мне переписать тексты? Мне тогда как раз нужно было поймать тех культистов из Даюаньдао, времени не было, и я попросила тебя помочь.
Хотя девушке уже было лет пятнадцать-шестнадцать, она до сих пор была неграмотной, иногда даже сумму награды в приказе о поимке преступника прочитать не могла. Фан Цзинъюю ничего не оставалось, кроме как отправить ее в школу учиться. Вот только Сяо Цзяо была слишком живой и непоседливой, просидеть на уроке целый час было для нее сущей пыткой. Она целыми днями болталась с такими же неучами из школы, и не то что не приобщилась к книжной премудрости, но еще и нахваталась хулиганских привычек.
— Было дело, — кивнул Фан Цзинъюй.
— Посмотри на свои каракули! — возмущенно выпалила Сяо Цзяо. — Это не иероглифы, а какие-то червяки скрюченные, штрихи — как спутанные нитки! Когда учитель это увидел, отхлестал меня линейкой по ладоням!
— Раз ты знала о последствиях, зачем просила меня помочь? — сказал Фан Цзинъюй. — Сама виновата.
Сяо Цзяо была в ярости, но в душе понимала, что винить его не в чем, и уселась в сторонке, надув губы и обиженно сопя. Фан Цзинъюй встал, пошел обратно на кухню и принялся мыть миски из-под каши талой водой с древесной золой. Он сидел у кадки, закатав рукава и обнажив белоснежные, но сильные руки, на которых проступали куски железа, вживленные в плоть.
И именно из-за этих прутьев в его теле у него при письме часто дрожала рука, и он не мог как следует контролировать движение кисти. Поэтому его почерк был уродливым, напоминая ползающих по бумаге пауков.
У Фан Цзинъюя была тайна, о которой никто не знал.
Хоть его и называли гением, рождающимся раз в столетие, на самом деле это было не так.
С самого рождения он страдал от рахита и более десяти лет не мог даже стоять без посторонней помощи. В младенчестве лекари, проверяя его пульс, снова и снова охали, говоря, что у него от рождения слабые мышцы и хрупкие кости, и вылечить это невозможно. Из-за этого семья Фан относилась к нему с пренебрежением, кормили его объедками, одевали в тряпье, а сам он был словно нищий, чудом выживающий в доме Фан.
Позже его старший брат погиб, и он покинул свою семью, став учеником Стража Юйинь. Та приняла его только по одной причине: если ей удастся обучить искусству меча человека, который с рождения был немощен, это потрясет весь мир и принесет ей почитание и уважение. Поэтому Страж Юйинь разрезала его плоть и влила в тело расплавленный металл «голова дракона». В человеческом теле сто двадцать шесть костей, и каждая из них была пронзена железом. С того дня любое его движение сопровождалось мучительной болью, словно тысячи муравьев вгрызались в его нутро.
Но Фан Цзинъюй терпел. Более того, он обучился у Стража Юйинь искусству владения мечом и достиг в нем небывалых высот. Теперь он и правда стал мечником с костями и жилами из металла. Благодаря такому «железному» телу, хоть он и вынужден был постоянно терпеть боль, отныне мог свободно двигаться и обладал огромной силой, способной крушить камни и сдвигать горы.
Сяо Цзяо, подпрыгнув, подбежала к нему и присела рядом на корточки, наблюдая, как он моет посуду. Его длинные пальцы покраснели от ледяной воды, и уже нельзя было разглядеть, что под кожей у него было железо.
Маленькая заноза кольнула ее сердце. Она тихо спросила:
— Тебе больно?
Фан Цзинъюй поднял на нее взгляд, который был спокойным и безмятежным, как древний колодец.
— Ты о чем?
— Я спрашиваю, тебе больно? В твоем теле столько железных прутьев...
— Конечно больно, каждое движение мучительно, и это никогда не прекращается, — Фан Цзинъюй опустил глаза и продолжил тереть край миски.
— Почему же ты не кричишь от боли? — спросила Сяо Цзяо. Она заметила, что он всегда был таким: будь то смерть старшего брата или его собственный недуг, он никогда никому не жаловался и молчал, напоминая закупоренную тыкву-горлянку.
— Потому что никто не станет слушать мои крики. Какой смысл плакать и причитать? — Фан Цзинъюй остановился и посмотрел ей в глаза. — Или, если я сейчас пущу перед тобой слезу, ты сразу научишься мыть посуду?
Сяо Цзяо стиснула зубы, и ее руки, словно белые рыбки, тут же погрузились в воду. Спустя мгновение раздался звон бьющейся посуды — миски превратились в осколки, а лицо девушки стало бледным, как полотно.
Фан Цзинъюй отодвинул кадку и, помрачнев, сказал:
— Не мой больше. Если продолжишь, я и правда заплачу.
Примечание автора:
Главный герой первого тома — сяо Фан! (○--) Он из тех, кто холодный внешне, но горячий внутри, а не просто ледышка.
http://bllate.org/book/12386/1612796
