Мальчишка, только что вырвавшийся из лап похотливого упыря, торопливо натягивал штаны, как вдруг заметил, что к нему идёт сам Шао — и по лицу того струится такая холодная ярость, что мороз по коже.
У Шуйгэн тут же инстинктивно попятился, пальцем тыкнул в ещё кувыркающегося в конвульсиях упыря:
— Гляди-ка, горяченький ещё, пока не остыл — попробуй, закуска отменная.
Но договорить не успел. Воротник рубашки уже натянулся, его подбросило, как тряпичную куклу. Шао медленно вытягивал руку, а ногти на пальцах, словно из голой кости вырастали в длинные когти. Шуйгэн завозился, в панике хватая Шао за локоть, штаны с него окончательно сползли, голая задница в воздухе, а он хватался, будто это хоть что-то изменит.
Похож он был сейчас на кузнечика, что прыгает под колёсами.
— Посмотри… за спину посмотри! — вдруг глаза у Шуйгэна вылезли из орбит, палец, как дрожащая стрела, указывает Шао за плечо.
Шао про себя ухмыльнулся: вот же хитрец, в который раз сыплет уловками. Глаза научился таращить убедительно — честь ему и хвала. Только сам Шао за идиота себя не держал.
Поэтому, когда за спиной поднялся холодный ветер, увернуться он не успел.
В тот момент, когда пришлось отпустить парня, на собственной шее Шао почувствовал, как кто-то рвано вгрызается, и кровь — теплая, густая — сразу брызжет по вороту.
Силой отмахнувшись, он швырнул нападающего в сторону.
А это, как оказалось, тот самый извращённый дух, только теперь его было не узнать. Швырнуло его в стену, а он уж там, словно паук, моментально приклеился к потолку. Тело, ещё недавно обмякшее, распухло, как надутая туша, плечи раздались, бедра налились силой, а мерзкая, раздвоенная, как змея, пасть расползлась до ушей, показывая клыки, как груда булыжников.
Что-то было здесь не так. Этот дух должен был уже в агонии корчиться, а он — будто виагры обожрался, полон сил, готов к бою.
Думать было некогда. Мразь метнулась вперёд, раздув конечности, рот распахнулся до самого затылка, а пальцы потянулись, будто гибкие лианы, оплели ноги Шао, стянули, как верёвками, лишив движения. Зубы потянулись к шее.
Всё бы ничего — сам был соткан из злых кровей и мрака, но кровь сейчас казалась этому упырю чем-то особенно лакомым. Смаковал её, гад.
Шао нарочно расслабил тело, позволив ему пить досыта, а потом рванул когтями прямо в голову твари, до самых мозгов, и с силой вывернул. Череп треснул, пасть разжалась, но пальцы-ветви вцепились уже в горло, давя, как обмотанная верёвка.
— Сними… одежду… — прохрипел он, скосив глаза на Шуйгэна, который уже добрался до двери.
Тот, конечно, поумнел: пока два упыря сцепились, быстренько дал дёру. Но дойти до двери — не судьба. Будто кто-то приклеил его к полу, ноги налиты свинцом. Махал руками, словно в липкой паутине. И вот он видит: через прутья двери, в двух шагах, надзиратель читает газету, прихлёбывая чай, и будто не замечает ни воплей, ни махания.
А в следующее мгновение до его ушей донёсся хриплый голос Шао.
Повернувшись, Шуйгэн чуть не отшатнулся — упырь теперь раздался вширь, словно взбесившийся буйвол. Особенно впечатляла та самая штука между ног, торчавшая вверх, как флаг на параде. Да что там — ни дать ни взять, первая плётка Поднебесной! Бейсбольная бита отдыхает.
— Снять одежду? — Шуйгэн передёрнулся. Да этот ублюдок снова хочет сделать из него наживку?
Он замотал головой, как погремушка в руках малыша.
Шао, глаза налиты кровью, из последних сил напрягался, сдавленно процедил:
— Быстро… Иначе сам следующим пойдёшь.
Шуйгэн склонил голову на бок, торгуется:
— А если я сниму, ты гарантию мне дашь? Чтобы мне, понимаешь ли, целиком остаться?
Шао аж дыхание сбилось, чуть не задохнулся не столько от удушающих пальцев, сколько от бессилия:
— Не снимешь… сам и будешь… следующим дырявым!
— Да не в первой, собственно. Думаешь, испугаешь? — огрызнулся Шуйгэн, но руки у него уже лихорадочно срывали одежду, и вот тюремная роба летит прямо на буйволиную башку.
И сработало. Глаза у духа мгновенно закатились, взгляд липкой слюной облезал белую задницу. Щупальца-лианы начали распускаться, отпуская Шао. Пасть текла, а сам дух потянулся к новой игрушке.
В этот момент Шуйгэн, прикрыв грудь скрещёнными руками, сжал глаза до щелей, орал что-то несвязное, мысленно сравнивая себя с героинями из зомби-фильмов.
Но ровно в тот миг, когда липкий язык коснулся кожи, «плётка Поднебесной» вдруг замерла. Дух взвыл, затрясло его всего, как паршивого пса на морозе, и тело снова стало сдуваться.
Шуйгэн осторожно приоткрыл один глаз и увидел, что Шао, ловко воспользовавшись моментом, когда у упыря спина оказалась к нему, намотал на его причиндал толстую пряжу и затянул узлом так, что по факту кастрировал беднягу.
Ну а что за дух без достойной “опоры”? Даже мертвецу ясно: лишённый главного достоинства, мужиком не назовёшься. Буйвол враз стал овечкой.
На этот раз Шао не стал тянуть — зажав кровоточащую шею, упал на духа, вгрызся, будто самка богомола. Несколько мгновений — и чёрная мразь растеклась лужицей, исчезнув у него в животе. Воздух в помещении опять стал лёгким, текучим.
Шуйгэн выдохнул, как после бега по горам. Грудь свободно вздымалась.
И вдруг — рявкнул голос у дверей:
— 542-й! Ты чем занят?! Решил, что голожопым можно от трудотерапии увильнуть?
Надзиратель, что только что лениво листал газету и попивал чай, теперь, уставившись на торчащий прямо перед ним белый зад, едва не выронил кружку.
Шуйгэн, прикрывая хозяйство, выдавил, всё ещё заикаясь:
— Товарищ начальник… это… жарко стало. Вот и решил… освежиться.
Надзиратель просунул голову внутрь, взглядом мазнул по Шао и тут же заметил: вся его одежда залита свежей кровью.
— 543-й! А ты чего, мать твою, как с мясорубки?! — закричал он, жестом подозвал другого охранника.
Проверили Шао с головы до ног — ни царапины.
Шао в ответ лишь чуть дёрнул бровью, но молчал, стоял, как статуя. Даже когда к нему тянулись руки охранников, остался спокойным.
Тут Шуйгэн, видя, что надзиратели глаз уже вылупили на лоб, поспешил влезть с пояснениями:
— Да тут… тут в цеху духота, как в бане. У него нос кровь пустил… льётся, зараза, не остановить…
Сказал — и сам понял, что несёт бред. Да уж, проще было бы сказать, что у 543-го месячные начались — больше доверия вызвало бы. Такой залитый кровью, что будто нос у него — не меньше хобота слонёнка.
Но факты оставались фактами: в цеху двое, оба целёхонькие, ни царапины. Откуда тогда этот потоп?
Надзиратели долго таращились на этих двух ходячих странностей, переглянулись, махнули рукой — вязать дальше шарф смысла не было. Загнали обоих обратно в камеру, дескать, спите, пока башку себе не оторвали.
Когда остались вдвоём, Шуйгэн, не скрывая брезгливости, вытерся полотенцем так, будто с него слизняков снимал. Гадкое ощущение всё не проходило.
А Шао сидел молча, с лицом, словно считал убитых на пальцах. Мысли где-то далеко.
Прошло время. Шуйгэн уже почти задремал, когда Шао вдруг заговорил, голос ровный, но тяжелый:
— Того духа… кто-то контролировал.
Шуйгэн не выдержал, схватил подушку и заткнул уши:
— Да заткнись уже. Открою глаза — призрак. Закрою — призрак. Дай человеку заснуть, чёрт бы вас всех побрал!
Шао сжал кулаки, дыхание стало рваным, будто сам себя сдерживал. И в какой-то момент сорвался — ринулся прямо на Шуйгэна.
Но тот, привыкший уже к их местным «пугалкам», даже глазом не моргнул. Протянул шею, как палачу:
— Давай, души. Хватит уже. Что за долбаная жизнь, всё равно не жилец. Чем раньше, тем лучше.
Но Шао, вместо когтей, вдруг начал судорожно тереться пахом о его живот.
Шуйгэн сразу напрягся:
— Э… ты, мать твою, что творишь?!
Глаза у Цинхэ-вана были красные, как у зверя, и сквозь зубы он процедил:
— Думаешь, мне это в радость? Если бы не эта проклятая слюна упыря в моей крови… да я б скорее сам себе глотку перерезал, чем к тебе прикоснулся.
Шуйгэн хотел уже сказать: «Ты, кажется, и так труп». Да не успел.
Шао быстро стащил с него штаны и швырнул на койку лицом вниз.
Если в первый раз Шуйгэн переживал ещё стыд, унижение, страх — то сейчас осталась только глухая ярость.
Ну не видал он ещё такого упыря, который и трахается через силу, и при этом презирает то, что под собой мнёт.
От выражения мерзкого отвращения на лице Шао хотелось выть не меньше, чем от давления сзади. Непонятно уже, кто тут кого больше ненавидит и кто из них больше унижен.
Он выгнулся, отпихивая его:
— Да что ж ты за долбоёб такой? Не можешь, блядь, придумать чего пооригинальнее? Хочешь, я тебе холодное полотенце принесу, остудишься?
Шао, задыхаясь, процедил:
— Руками… помоги…
Шуйгэн, фыркая, тоже дышал тяжело:
— Хрен тебе! Сам себе дрочи!
Но Шао слова больше не тратил. Просто с остервенением врезался в мягкие ягодицы, не разбирая дороги.
Увидев, что дело пахнет жареным, Шуйгэн понял — бодаться бесполезно. Махнул рукой:
— Ладно, ладно! Помогу тебе, чёрт с тобой. Дай только повернуться нормально.
Шао немного приподнялся, дал ему лечь спиной к стене, сам лег лицом к лицу, упершись, как в ловушке.
И вот, когда Шуйгэн нехотя обхватил это самое «орудие труда», его первым желанием было повторить приём с вязальной ниткой — и цапнуть, как Шао недавно с тем духом.
Но стоило ему чуть сильнее сжать пальцы, как Цинхэ-ван тут же перехватил его собственное самое уязвимое:
— Не вздумай чудить. Работай честно.
Шуйгэн понял: выбора нет. Вздохнул и стал монотонно выполнять задачу. Закрыл глаза, вообразив, что трётся о батарею.
Но, как водится, Шао и тут капризничал. Всё не так, не эдак, мол, слабовато, не по технике. В итоге сам вцепился в своё, демонстрируя, как надо.
Шуйгэн даже ойкнул, не сдержавшись. А Шао, словно зверь, которому спустили поводок, навалился на него всем телом, жадно прижимаясь.
Честно говоря, тот дух-извращенец разбирался в товаре: хоть Шуйгэн с виду простоват, кожа у него гладкая, упругая, тёплая. Вполне сносный кусок мяса, если уж не разбираться в душе.
Всё это не про любовь, конечно. Шао было плевать на чувства, плевать на романтику. Его бесило другое — что этот деревенский пацан посмел примерить на себя личину «Тысячи душ», что он сам так страстно искал.
Живым он в своё время, хоть и прожил всего шестнадцать лет, успел вкусить жизни сполна — гульба, женщины, всё как у настоящего ханского сынка. Даже то, как потом влюбился в этого самого «всеми любимого», было скорее помешательством.
Фактически, у кочевников вроде него с моралью всегда было свободно. Девицы до свадьбы — гуляют. А уж для благородного сына рода кто запрет?
После смерти, братец, якобы получив от бати “сон-поручение”, разделал его тело, превратив в мрачную мозаику для странной гробницы, где он гнил веками.
И вот теперь, это обжигающее, живое тело рядом, под руками. Не любовь, но тёплая плоть, что напоминает — он всё ещё существует. Всё ещё человек.
Только почему, среди всего этого жара, в душе по-прежнему царит леденящий холод?
Шао навязчиво терся между бёдер Шуйгэна, но губы шептали совсем другое имя. Имя того, кого он потерял и не мог забыть.
Шуйгэн, несмотря на то, что его так нахально использовали, выдохнул с облегчением. Чёрт с ним, лишь бы не в зад полез. Пусть трётся сколько угодно.
Всё это напоминало ему один важный вывод: любовь — штука неблагодарная. Глянь, как этот Цинхэ-ван убивается, будто сам себя съедает.
Понял Шуйгэн твёрдо: если, чудом, выпадет ему шанс выбраться отсюда — ни за что так в омут не прыгнет. Любовь? Нет уж. Всё должно быть легко, без истерик и трагедий.
В итоге, когда Шао наконец выплеснул из себя всё накопленное за ночь, включая привязанность и ярость, Шуйгэн уже захрапел, закрыв глаза. Никакого чувства самосохранения. Просто сил не осталось.
А сам Цинхэ-ван, выжатый досуха, с опустошёнными силами и телом, не думая больше ни о крови, ни о влюблённостях, развалился на Шуйгэне сверху и тут же отключился.
В ледяной камере было слышно только два глухих, мирных храпа.
И никто из них не заметил, как в вентиляционном окошке двери вдруг блеснули два зловещих глаза. Кто-то смотрел. Долго, молча, с явной пакостью на уме.
http://bllate.org/book/12430/1106696
