Глава 6
Через десять минут внизу у входа в здание компании появился высокий мужчина в светло-сером шерстяном пальто.
Его младший брат, Чэн Юань, съёжился, кутаясь в короткий пуховик. Кончик носа и торчащая из воротника шея побелели от холода, глаза покраснели, будто их до слёз щипал мороз.
Чэн Цзянь нахмурился. С лёгким раздражением он стянул со своей шеи мягкий шерстяной шарф и накинул его на брата.
Чэн Юаня тут же укутало в тепло с лёгким, едва уловимым мужским парфюмом.
Но тот дёрнул шарф у горла и проворчал:
— Щекотно.
Чэн Цзянь неодобрительно уставился на него:
— Только попробуй снять. Я тебе такое устрою.
Чэн Юань содрогнулся и инстинктивно отшатнулся на два шага.
Потому что Чэн Цзянь и вправду бы ему «устроил».
Дети в семь-восемь лет обычно всем на свете интересуются и всё норовят проверить на собственном опыте. Но Чэн Юань был куда более послушным, чем его ровесники. Причина была проста: в детстве стоило ему ослушаться, как старший брат неизменно строго обучал его, пока тот не начинал слушаться и делать, как велено.
При отцовской строгости и давлении со стороны старшего брата на фоне материнской слабости не было ничего удивительного в том, что, едва встретив мягкого, ласкового Ян Байхуа, Чэн Юань тут же влюбился в него по уши и уже никого не слушал.
Чэн Цзянь безапелляционно схватил его за руку. От того, насколько она была ледяной, злость в нём вспыхнула ещё сильнее. Он снял свои перчатки, бросил их Чэн Юаню и язвительно спросил:
— Что, он у тебя настолько нищий, что даже перчатки купить не может?
Чэн Юань стянул шарф пониже, освобождая губы, и поспешил оправдаться:
— Это потому что я сам не люблю их носить.
И это была чистая правда. Чэн Юань терпеть не мог ни перчатки, ни шарфы, особенно такие, от которых через какое-то время начинала зудеть кожа, как сейчас.
Он уже хотел сказать ещё что-то, но лишь встретился взглядом с Чэн Цзянем и тут же струсил.
— Любовь, значит. Ну давай, продолжай говорить, — усмехнулся Чэн Цзянь. — Стоит мне сказать о нём одно предложение, а ты уже выстраиваешь десяток в его защиту. Вот уж в чём ты действительно хорош: подобрал себе кусок… э-э, камешек и считаешь своим сокровищем.
Чи Сяочи, который сейчас играл роль Чэн Юаня, не выдержал и мысленно обратился к Системе:
[Что-то мне подсказывает, что вместо «камешка» он хотел сказать «кусок дерьма».]
Система решил, что Чи Сяочи попал в самую точку.
Было совершенно ясно, что Чэн Цзянь осознанно сгладил слова, просто не желая слишком уж принижать выбор брата.
Но когда он внимательнее всмотрелся в Чэн Юаня, то увидел покрасневшие глаза и ресницы, на которых ещё блестели влажные следы.
— …Ты что, поссорился с ним?
Чэн Юань был ниже Чэн Цзяня ростом, обе его руки легко прятались в одной перчатке старшего брата. Так было даже теплее.
— Нет. Я просто чувствую себя не очень хорошо, живот крутит.
— Завтрак пропустил? — спросил Чэн Цзянь.
Чэн Юань улыбнулся.
— Я на диете.
— Диета у тебя, угу, с призраками разве что, — буркнул Чэн Цзянь и сжал ему талию. — Ты и так кожа да кости. Что в этом красивого?!
От его хватки Чэн Юань вздрогнул и жалобно позвал:
— Брат…
— Ладно, ладно. Быть твоим старшим братом — самое большое несчастье в моей жизни, — проворчал Чэн Цзянь, сунул руки в карманы и добавил: — Ты ведь соевое молоко так и не любишь? Тогда в «Юнхэ» не пойдём, лучше заглянем в тот ресторанчик с кашами.
Сказав это, он огляделся по сторонам и спросил:
— А машину ты где оставил?
— Ян Байхуа взял её и поехал на работу, а я добрался на автобусе, — совершенно естественно ответил Чэн Юань.
Чэн Цзянь на секунду застыл. Он уставился на Чэн Юаня во все глаза. Тот тут же насторожился, вскинул руки, прикрывая голову, и отступил шагов на пять назад.
Чэн Цзяню до смерти хотелось оттаскать младшего за уши для профилактики, но сейчас было рабочее время, да и стоял он всё ещё у входа в компанию. Председатель Чэн должен сохранять лицо. Поэтому он только рванул вперёд, схватил Чэн Юаня за ворот и дёрнул к себе в объятия.
— С чего это ты решил убежать, а?!
Чэн Юань решил, что его сейчас точно стукнут, поэтому в ужасе втянул голову в плечи.
— Люди же кругом, брат… люди…
Увидев в глазах брата панический испуг, Чэн Цзянь сразу смягчился, хватка ослабла.
Но хоть сердце и дрогнуло, вслух он давать поблажек не собирался. Ядовитые слова сами сорвались с языка:
— Чэн Юань, ты у нас смотрю вообще способный, уже научился содержать своего альфонса. Теперь тебе остаётся одно: работать побольше, чтобы самому купить дом и полностью обеспечивать его одеждой, едой и транспортом. Тогда Ян Байхуа будет дома сидеть на хозяйстве, а ты пойдёшь на работу. Пусть он цветочки вышивает, а ты пашешь, как конь. Вот тогда вы вдвоём и заживёте счастливо до гробовой доски, идеально подходящая друг другу пара. Чем не идиллия?
Чэн Юань потупился.
— Брат, ну не говори так, пожалуйста. Ему машина для работы нужна. А я весь день просто сижу дома, мне она ни к чему.
Чэн Цзянь был в ярости, но вспомнил, что тот жаловался на боль в животе, и заставил себя унять злость.
Он потащил Чэн Юаня к ресторанчику.
— …Какую будешь? Рисовую кашу со свининой и столетним яйцом или обычную?
— Со свининой и столетним яйцом.
— Всё такой же привереда.
— Спасибо, брат.
— Какое ещё «спасибо»? Рисовая каша со свининой и столетним яйцом тебе, да? Мечтай. С больным желудком будешь есть пшённый конжи, милый мой младший братец.
После нескольких ложек горячей каши бледное лицо Чэн Юаня ожило, на нём снова проступил цвет. Красным был не только нос, но и щёки заалели, словно он слегка прошёлся по ним румянами. Вид у него был такой, что тянуло за эти щёчки потискать.
Чэн Цзянь снял пальто, закатал рукава и налил ему в миску немного кислого соуса.
— Ты зачем ко мне пришёл? Что случилось?
Не дожидаясь, пока Чэн Юань сам начнёт разговор, Чэн Цзянь опередил его:
— Если это из-за него, сам и разбирайся. Нет нужды каждый раз бежать всё рассказывать мне.
— Не из-за него… хотя, наверное, в каком-то смысле и из-за него, — Чэн Юань подцепил палочками сяолунбао с крабьей икрой. Услышав слова Чэн Цзяня, он почувствовал себя неловко. — Брат, только… пожалуйста, не говори об этом папе. Ладно?
На лице Чэн Цзяня ничего не отразилось.
— Зависит от того, в чём дело.
Чэн Юань обмакнул сяолунбао в кисловатый соус и тихо спросил:
— Брат, у тебя случайно нет свободной комнаты?
У Чэн Цзяня дёрнулся глаз.
— …Зачем она тебе?
Чэн Юань тут же замахал руками:
— Я не это имел в виду! Я хочу пожить у тебя всего неделю. Один. Никого больше.
— Так вы всё-таки поссорились, да? — прищурился Чэн Цзянь.
Чэн Юань погрустнел, прикусил сяолунбао и невнятно пробормотал:
— Нет… просто его родители собираются приехать. Он хочет, чтобы я временно пожил отдельно.
Чэн Цзянь с грохотом ударил ладонью по столу, так что все в забегаловке обернулись.
Он не обратил на их взгляды ни малейшего внимания.
— Его родители до сих пор не знают про вас, что ли?!
Чэн Юань вздрогнул, потом поспешил выгородить Ян Байхуа:
— Нет, нет, дело не в этом. Родители Яна очень экономные, они наверняка не согласятся селиться в отель. Вот я и подумал, что лучше съехать, чтобы им было удобнее…
— Я тебя об этом спрашивал, а? Какую чушь ты мне тут несёшь! — Чэн Цзянь даже слушать объяснения Чэн Юаня не стал. — Лучше скажи честно, он собирается вообще когда-нибудь познакомить тебя со своими родителями или нет?
Чэн Юань уставился в миску и начал ковырять ложкой кашу.
— …Значит, он до сих пор ничего им не сказал, да?
— Он ещё не готов…
— А когда он «будет готов»? Когда женится, детей заведёт? Или когда к земле лбом прирастёт?
Чэн Юань промолчал, потому что оправдывать того мужчину было просто нечем.
Увидев, как померкло лицо младшего брата, Чэн Цзянь сразу сдулся. Он поднял руку, собираясь потрепать брата по голове, но на полпути замялся и в итоге просто легонько хлопнул его по затылку, от чего Чэн Юань вытянул шею и отстранился.
— Если у тебя дома пожить не получится, — тихо сказал Чэн Юань, — я могу переночевать прямо в твоём офисе.
Чэн Цзянь раздражённо буркнул:
— …Не забивай себе этим голову. Ешь давай.
Чэн Юань поднял глаза.
— Только… не говори об этом маме с папой…
— Даже если ты сейчас спрячешь от них всё это дерьмо, рано или поздно они всё равно узнают, — прямо сказал Чэн Цзянь. — А ты лучше дальше живи и ищи себе побольше счастья.
Сказав это, он достал телефон и позвонил секретарю, велев подобрать для Чэн Юаня жильё.
Чуть обжёгши рот, Чи Сяочи опустил голову и молча откусил сяолунбао с крабьей икрой. Во рту разлился густой вкус крабьей начинки, смешавшийся с кисловатым соусом, а горячая булочка обжигала нёбо.
В прошлой жизни Чэн Юань так и не пришёл просить помощи у брата. Он выбрал другой путь и на неделю перебрался к другу.
Ему всегда казалось, что семья чересчур его опекает, а вот того, что он на самом деле отталкивает от себя крепость, готовую всю жизнь заслонять его от ветра и дождя, он тогда не понимал.
Когда Чи Сяочи вспоминал прошлое Чэн Юаня, он нарочно задержался мыслью на времени после его смерти, особенно на том, как Чэн Цзянь прилетел за границу разбираться с делами младшего брата.
Старший брат, который даже мусор выносил в безупречном костюме. Старший брат, который перед каждым выходом из дома не забывал уложить волосы гелем и надушиться лучшим парфюмом, за одну ночь будто постарел лет на десять.
Подбородок зарос щетиной, а от челюсти до шеи тянулись жутковатые полосы засохшей крови от порезов бритвой.
Он смотрел на холодное, безжизненное тело младшего брата в больничной палате.
Чэн Юань разрезал себе запястье так глубоко, что руку почти перерубило надвое.
…Как он вообще смог сделать с собой такое.
Стоило Чэн Цзяню об этом подумать, как он молча сел в такси и поехал к дому семьи Ян, а по дороге вышел у магазина, чтобы купить нож.
После этого он этим ножом почти что выломал дверь дома семьи Ян, но Ян Байхуа с родителями вовремя заметили неладное и успели спрятаться в комнате. Не решившись сталкиваться лицом к лицу с неуправляемой яростью Чэн Цзяня, они позвонили в полицию.
В чужой стране вторжение в чужой дом считалось тяжким преступлением. Полиция примчалась очень быстро и сразу же скрутила его.
Его грубо прижали к земле, половина лица Чэн Цзяня упёрлась в раскалённые от солнца песок и камни.
Он потихоньку стих, но всё повторял и повторял одну фразу. Голос его был пропитан такой болью, что его трудно было слушать:
«Моему младшему брату всего двадцать семь. Он даже до тридцати не дожил…»
…
Чэн Цзянь вернулся к столику, закончив разговор по телефону, отодвинул стул и сел.
— Ты собираешься переехать на следующей неделе, верно?
Чи Сяочи посмотрел на него. Лицо, поросшее щетиной и перепачканное песком, растворилось, сменившись полным сил лицом.
Чи Сяочи вышел из переживаний Чэн Юаня того времени и снова вернулся в свою роль. Он кивнул почти по-детски послушно:
— Да.
— Я уже скинул тебе адрес в Вичате. Доешь, и я попрошу водителя Сяо Яня отвезти тебя домой. Когда будешь переезжать, тоже скажи мне. Сяо Янь знает, что можно, а чего нельзя, лишнего болтать не станет, — сказал Чэн Цзянь. — И когда вернёшься, не говори, что приходил ко мне. Скажи, что переедешь к другу, ясно?
Чэн Цзянь был способным и всегда энергичным. В делах он продумывал всё до мелочей и действовал жёстко и решительно. Но в обычной жизни эти качества проявлял редко. Для Чэн Юаня он был старшим братом с тяжёлой рукой и ядовитым языком, а в сущности человеком, сердце у которого слишком мягкое.
В общем, по его нынешнему виду можно было с уверенностью сказать, что он уже осознал, насколько серьёзной стала проблема между Чэн Юанем и Ян Байхуа, и начал по-настоящему присматривать за младшим братом.
Перед тем как уйти, Чэн Цзянь ещё сунул ему шарф и перчатки.
Но стоило Сяо Яню выехать с парковки и отъехать от офиса, как Чи Сяочи попросил высадить его.
— У вас наверняка ещё полно дел, поезжайте, — сказал Чи Сяочи. — Я дорогу домой знаю. Скажите брату, что я переел и не могу спокойно сидеть, хочу немного пройтись, чтобы еда улеглась.
Выйдя из машины, Чи Сяочи поднял голову и посмотрел на здание головного офиса «Yundu Entertainment».
Это была та самая продюсерская компания, с которой подписала контракт Тан Хуань. После мощных вложений и раскрутки прекрасная Тан Хуань превратилась в одну из самых популярных новых певиц страны. Более того, сейчас она была одной из ключевых фигур «Yundu Entertainment» на музыкальном рынке, вполне оправдывая своё прозвище «национальная младшая сестрёнка».
Система поинтересовался:
[Господин Чи, а что вы здесь делаете?]
Чи Сяочи огляделся по сторонам:
[Да так, просто смотрю вокруг.]
Теперь, когда поблизости не было зрителей, следивших за его «игрой», Чи Сяочи мог позволить себе быть собой.
Он чуть ослабил шарф и стоял свободно, как ему хотелось. В нём наполовину читалась отточенная элегантность, наполовину ленивая небрежность, и вместе это выглядело очень притягательно. Любой певец или актёр проходит долгую школу выправки, поэтому они всегда заметно отличаются от обычных людей.
Если посмотреть на Чэн Юаня, он тоже совсем не дурён собой, а даже, можно сказать, симпатичный парень. А если к этому прибавить быстрый, сообразительный ум Чи Сяочи, сомнений не оставалось: перед людьми стоял красивый и толковый молодой мужчина.
Чи Сяочи, просто стоящий у дороги, всё время притягивал взгляды прохожих.
Увидев эту картину, Система вдруг поддался странному порыву:
[Господин Чи, хочу кое-что предложить. Почему бы вам не попробовать стать актёром?]
Накануне ночью Система посмотрел фильм «Дело об убийстве на мысе», в котором играл Чи Сяочи.
Тогда Чи Сяочи было всего восемнадцать, но он сумел сыграть самого обычного парня из рыбацкой деревушки, чья жизнь к этому моменту полностью раскрошилась и пошла под откос, так, что у зрителей сердце сжималось и замирало от изумления.
Одним этим фильмом он показал всем, что такое настоящий талант.
Кульминацией картины была сцена, где у героя умирает единственный друг.
Тот погибал, заслонив его собой, и это была долгая, мучительная смерть. Паренёк из рыбацкой деревни прижимал к себе единственного друга и мягким, нежным голосом пел песню, которую они всегда распевали вместе, выходя в море.
Он знал, как тому больно, и потому провожал его с улыбкой. Уголки губ и глаза улыбались, но из этих улыбающихся глаз текли слёзы.
Чи Сяочи не бился в истерике и не срывался на крик. Он сыграл эту сцену тихо, почти беззвучно, до краёв наполнив чувствами.
Умение подмечать мелочи и тонко, детально передавать эмоции персонажа — то, к чему многие актёры идут всю жизнь. Чи Сяочи, едва появившись в индустрии, уже мог по своей воле вытаскивать это из себя и пользоваться этим, когда захочет.
Он был по-настоящему одарён. В этом мире миссии индустрия развлечений развита куда сильнее. Если он станет актёром, успех ему почти гарантирован.
Выслушав предложение Системы, Чи Сяочи бесстрастно отозвался:
[Мысль неплохая.]
Тем, что он не сказал ни слова больше, он навёл Систему на мысль, что прежде об этом и правда не задумывался.
Конечно, Чи Сяочи продолжил:
[Для меня актёрская игра — это по-настоящему и до конца стать этим человеком. Только так можно отдать ему высшую дань уважения.]
Он посмотрел на высотку «Yundu Entertainment» и небрежно сказал:
— Это жизнь Чэн Юаня. Я должен прожить её так, как хотел бы Чэн Юань.
У Системы дрогнуло сердце.
…Сейчас Чи Сяочи совсем не походил на человека, который по привычке поступает по прихоти и сгоряча.
[И что вы планируете делать дальше, господин Чи?] — спросил Система.
Чи Сяочи не ответил. Он просто зашагал прочь от главного офиса «Yundu Entertainment».
На стоящем неподалёку LED-экране вновь и вновь крутилась реклама с участием Тан Хуань, снятая ею для ювелирного бренда «Dafu».
История с Тан Хуань стала переломным моментом в трагедии жизни Чэн Юаня. Благодаря этому случаю популярность Тан Хуань стремительно взмыла вверх и принесла ей успех.
В их с Чэн Юанем жизнях одна была главной звездой, а другой всего лишь статистом. Роль статиста и заключалась в том, чтобы собственной беспросветной тьмой как можно ярче оттенять чужое ослепительное сияние.
Но в мире Чи Сяочи он привык делать главным действующим лицом самого себя.
Чи Сяочи сказал себе:
— …Раз уж всё так, значит, кто станет в этой истории главным, зависит только от того, на что хватит собственных способностей.
http://bllate.org/book/13294/1181931
