Глава 22
Чи Сяочи, конечно же, и не подозревал о гневе Бога.
Всего за одно утро он записал все три песни.
Для Чэн Юаня с его безупречной музыкальной базой единственной проблемой было то, что возможности компакт-диска не позволяли в полной мере передать всё совершенство его голоса.
Обед оплачивал Чэн Цзянь. За столом к ним присоединились Су Сюлунь и ещё несколько сотрудников. Чи Сяочи всё время оставался с ними, ел спокойно и аккуратно пользовался палочками.
Он был немногословен и сдержан, что разительно контрастировало с тем, как уверенно и ярко он проявлял себя в работе.
Чем дольше Су Сюлунь наблюдал за ним, тем сильнее проникался симпатией к этому молодому человеку. Весь обед он не спускал с Чи Сяочи глаз и время от времени давал ему советы.
О музыке он говорил лишь немного. В основном речь шла о человеческих отношениях и деловых контактах, и всё это было по делу.
Чи Сяочи слушал внимательно и молча всё запоминал.
И всё это не ускользнуло от взгляда Чэн Цзяня.
Попрощавшись с Су Сюлунем, он повёз Чи Сяочи домой и по дороге спросил:
— Раньше я не замечал, чтобы тебя так интересовали все эти тонкости общения.
Чи Сяочи чуть приоткрыл окно, чтобы из-за слишком тёплого воздуха кондиционера в салоне не запотевало лобовое стекло.
— Господин Су очень отзывчивый. Мне тоже не помешает кое-чему поучиться.
Чэн Цзянь сказал:
— Он ещё и пообещал помочь проверить камеры. Вообще-то, если по совести, это вовсе не его забота.
Чи Сяочи спросил:
— А на камерах того человека нашли?
Чэн Цзянь, которого так ловко увели в сторону, слегка помрачнел.
— …Искали. Но того, о ком ты говорил, там не было.
061 подтвердил: [Я тоже специально всё проверил. Его действительно не было.]
Чи Сяочи не слишком удивился. Откинувшись на сиденье, он подумал: «Значит, и правда снова обознался».
Чэн Цзянь посмотрел на усталое лицо младшего брата. Он знал, что запись — дело тяжёлое, и хоть сердце у него давно смягчилось, рот упрямо говорил другое:
— Закрой глаза и отдохни.
Чи Сяочи послушно закрыл глаза. Он взял маленький плед с заднего сиденья и завернулся в него, как в ролл.
У Чэн Цзяня от этой милой картины дрогнуло сердце. Вспомнив всё, что произошло за последние дни, он понял: пусть всё случилось слишком быстро, но он всё равно по-настоящему рад.
…К счастью, его младший брат вовремя очнулся от любовного наваждения.
Такие люди, как Ян Байхуа, с виду кажутся мягкими и безобидными, но на деле они крайне эгоистичны. Конечно, Чэн Юань ему не был неприятен, но по-настоящему он любил лишь самого себя.
Он хотел удержать Чэн Юаня рядом вовсе не потому, что стремился стать частью его жизни. Просто ему нравилось, когда Чэн Юань слушался только его одного. Поэтому он понемногу отрывал его от прежнего круга общения.
И Ян Сяоянь он защищал не из-за какой-то глубокой братско-сестринской привязанности, а лишь потому, что «если с ней что-то случится, потом будет неудобно объясняться», да ещё и потому, что в руках Ян Сяоянь был его постыдный секрет.
Но даже понимая всё это, Чэн Цзянь всё равно считал, что как брат оказался несостоятелен. Он давно замечал все эти тревожные признаки, но так и не поговорил с младшим братом по-человечески. Всё, о чём он думал, это как разлучить их, а в итоге добился обратного и мог лишь бессильно смотреть, как они становятся друг к другу всё ближе.
Если бы не тот случай, из-за которого между Ян Байхуа и Чэн Юанем случился разлад, Чэн Цзянь даже представить не мог, к чему всё в конце концов пришло бы.
Всю дорогу он размышлял об этом.
А «ролл» на заднем сиденье лежал с закрытыми глазами, но сон к нему не шёл.
Послеобеденное солнце било слишком ярко. Стоило закрыть веки, и перед глазами всё становилось красным из-за света, проходящего сквозь кровеносные сосуды.
Но очень скоро этот раздражающий алый свет начал понемногу гаснуть.
Чи Сяочи что-то почувствовал.
[…Лю-лаоши.]
[Чтобы ты мог нормально отдохнуть.] — Шёпот 061 прозвучал у самого уха. — [Не думай сейчас ни о чём другом.]
[А я как раз старательно принимаю солнечные ванны.]
[…Но ты хмуришься.]
Не открывая глаз, Чи Сяочи с видом прожжённого прорицателя невозмутимо изрёк:
[Я просто чувствую, как постепенно становлюсь ленивым.]
[…Кхм.]
[Если хочешь смеяться, смейся. Не нужно сдерживаться.]
И 061 действительно рассмеялся. От этого красивого смеха уголки губ Чи Сяочи сами собой чуть приподнялись.
Вернувшись домой, Чи Сяочи, как обычно, два часа играл на пианино, а потом спустился вниз готовить попкорн к ночному киносеансу.
По сравнению с его безмятежной жизнью, у кое-кого другого дела обстояли куда хуже.
Ян Сяоянь, опустив голову, вошла в столовую через юго-восточный вход, где обычно было меньше всего народу.
Она заказала маленькую порцию супа с вонтонами и села в самый тихий угол. Но не успела проглотить и двух ложек, как со всех сторон до неё донеслись пересуды.
— …Это она. Точно она.
— Лица не видно.
— Если хочешь посмотреть лицо, в Вэйбо полно её фоток. Она у себя всё уже удалила, но, кажется, кто-то успел сделать скрины.
— …И правда она? Я в прошлом году ходила с ней на одну и ту же пару по философии.
— Фанаты Тан Хуань совсем озверели. Уже и до нашего университета докопались. Официальный аккаунт Вэйбо у вуза вот-вот взорвётся. И ругаются все так, что мало не покажется. Я всего-то два слова написала в защиту университета, а мне в личку потом больше десяти сообщений с руганью прилетело.
— А кого ещё винить. Одна крыса всю кастрюлю испортила*…
(* Из пословицы «одна крысиная какашка портит целый котёл каши».)
Ян Сяоянь съела ещё пару ложек и больше уже не смогла проглотить ни кусочка. Она как раз встала, чтобы уйти, когда увидела девушку из того же общежития. Та шла навстречу и встретилась с ней глазами.
Девушка подошла ближе.
— Ян Сяоянь, тебя куратор ищет. Он сказал, чтобы ты зашла к нему в кабинет.
У Ян Сяоянь сразу подкосились ноги, и в следующий миг она инстинктивно бросилась прочь.
Девушка крикнула ей вслед:
— Ты куда?! Эй! Я своё дело сделала, передала!
Ян Сяоянь не осмелилась слушать дальше и тут же выбежала из столовой.
Она не смела возвращаться в общежитие. К куратору в кабинет тем более идти боялась. За все девятнадцать лет жизни это был первый раз, когда Ян Сяоянь одновременно испытала такой страх, такую муку, такое отчаяние и такое сожаление. Все эти чувства сдавили её грудь так сильно, что стало нечем дышать.
В конце концов она остановилась у двери склада со спортивным инвентарём, села на корточки и, рыдая, набрала родителей.
— Папа! Папа, скорей приезжай!.. У меня беда… Пожалуйста, скорей приезжай и помоги мне…
Тем вечером Чи Сяочи нарочно съел только полпорции ужина, оставив вторую половину желудка для попкорна.
Его расслабленный и беззаботный вид ставил 061 в тупик.
[Тебя правда совсем не волнует эта история? Никаких проблем точно не будет?]
— А какие тут могут быть проблемы?
Днём синяя шкала сожаления стремительно прибавила ещё десять пунктов. После чего Ян Байхуа звонил ему много раз, но Чи Сяочи просто не отвечал.
В тот момент Чи Сяочи подумал, что Ян Байхуа, который так дорожит собственной репутацией и которого он утром так жёстко отшил, по логике вещей должен был хотя бы немного остыть. Слишком уж быстро он вернулся ему докучать. Значит, наверняка что-то случилось.
Как и следовало ожидать, сообщение Ян Байхуа в Вичат тут же развеяло сомнения Чи Сяочи:
«Мои родители уже знают про нас».
— А, я так и думал, — сказал Чи Сяочи 061.
И следом дружелюбно ответил Ян Байхуа:
«Поздравляю. Твой каминг-аут прошёл успешно».
Чи Сяочи живо представил себе, какое лицо Ян Байхуа скорчит после этих слов. Наверняка будто муху проглотил.
Через несколько минут тот написал снова:
«Они очень злы».
«Ага», — ответил Чи Сяочи.
Ян Байхуа от злости уже кипел:
«Это ты сделал меня геем».
Чи Сяочи очень рассудительно швырнул ему отчёт Американской психологической ассоциации о том, что изменить чью-то сексуальную ориентацию невозможно, и ответил:
«Даже если бы я и смог заставить тебя полюбить мужчин, принудить чтобы у тебя «встало» не в моей власти».
Ян Байхуа ненадолго замолчал. Похоже, на этот раз он и правда опешил.
В отличие от Чи Сяочи, который с явным удовольствием игрался с Ян Байхуа, 061 смотрел на эту историю далеко не так оптимистично.
Из памяти Чэн Юаня он прекрасно знал, что родители семейства Ян, и особенно мать, противники не из лёгких.
Чи Сяочи показал, что прекрасно понимает его опасения:
— Знаю. Человек, который сумел придумать план, как годами бесплатно держать сына в роли подстилки, лишь бы вся семья смогла потом переехать за границу, по-своему и правда весьма способный.
[Но ты сейчас как раз на подъёме в карьере.]
Чи Сяочи потёр подбородок и пробормотал:
— Угу. Для Чэн Юаня это и правда проблема.
061 продолжил рассуждать:
[Теперь ситуация изменилась, и их взгляды тоже могут измениться. Когда Чэн Юань был на дне, именно семья Чэн шла к семье Ян с просьбами, а семья Ян пыталась выжать из этого выгоду. В каком-то смысле обе стороны тогда договорились о взаимной выгоде. Но теперь семья Ян в проигрыше. Ради Ян Сяоянь они вполне могут попробовать шантажировать тебя историей о ваших прежних отношениях.]
— Шантажировать?
[Ты только-только пошёл в гору, тебе нужно думать о публичном образе. Им уже нечего терять. Кто знает, на что они могут решиться.]
Этот мир во многом напоминал родной мир Чи Сяочи. Да, в интернете радужные флаги могли развеваться сколько угодно, но в реальности принятие однополой любви всё ещё оставалось невысоким. Немало артистов, публично раскрывших свою ориентацию, потом оказывались без работы — компании просто переставали давать им роли.
Немного подумав, Чи Сяочи многозначительно произнёс:
— Тут ещё неизвестно, у кого вообще есть что терять и кому в итоге придётся расплачиваться.
Сказав это, он позвонил Чэн Цзяню и без утайки рассказал ему обо всём.
Выслушав, Чэн Цзянь не особенно удивился, хотя про себя всё равно грязно выругался.
— Понял. Я тебе помогу…
— Брат, это не пустяк. Я не хочу ничего от тебя скрывать, — сказал Чи Сяочи. — Но… на этот раз я хочу справиться сам.
Чэн Цзянь всё ещё был слегка ошарашен. Он пробормотал что-то невнятное, повесил трубку и долго смотрел в окно отсутствующим взглядом.
…Как же так вышло, что их Сяо Юань вырос так быстро? Слишком быстро. Будто за одну ночь.
Увидев, что Чи Сяочи закончил разговор, 061 с любопытством спросил:
[Раз ты хочешь справиться сам, зачем тогда специально позвонил Чэн Цзяню?]
— Многие думают, будто члены семьи и так умеют понимать друг друга без слов. Поэтому люди с удовольствием дают друг другу советы, как общаться с начальством, однокурсниками, коллегами или друзьями, но почти никто не учит, как жить внутри семьи. А ведь на самом деле общение в семье ничуть не менее важно, — сказал Чи Сяочи. — Откровенно поговорить с близкими — это только первый шаг.
От этой порции житейской мудрости 061 слегка опешил, но, обдумав сказанное, почувствовал, что тут есть что-то странное. Чи Сяочи говорил это не для себя. Скорее, будто нарочно объяснял кому-то что-то важное.
Но больше Чи Сяочи эту мысль не развивал, и 061 тоже расспрашивать не стал.
Так человек и Система дождались тихой ночи, задёрнули шторы, выключили свет и устроились смотреть ужастик, обняв ведро с попкорном.
С прошлого раза 061 кое-чему научился. Теперь всякий раз, когда на экране появлялся призрак, он тут же убавлял звук.
После второго раза Чи Сяочи не выдержал:
— Ты что делаешь? Издеваешься надо мной?
[Разве ты не боишься?..]
— Тогда лучше вообще выключи звук. Когда он то пропадает, то снова появляется, так ведь ещё страшнее.
061 вернул громкость в норму.
Но в следующий миг из-под машины вдруг выскочила девочка-призрак и схватила героя за ногу.
Чи Сяочи заорал так, что главному герою впору было у него поучиться.
Он с горечью произнёс:
— Лю-лаоши, не думал я, что ты такой человек. Где твоя педагогическая этика?
Вообще-то 061 и сам не ожидал, что страшные сцены пойдут одна за другой. Но к их ролевым играм он уже привык, а потому тут же подхватил:
[Я столько лет был учителем для разных учеников, и ещё никто не говорил, что у меня нет педагогической этики.]
— У тебя нет педагогической этики.
061 снова прибавил звук.
Чи Сяочи тут же выпалил:
— Лаоши, я был неправ! Дай мне шанс исправиться!
Так, под смех и поддразнивания, они провели за кино больше часа. В конце концов просмотр ужастика закончился весельем.
Умывшись и почистив зубы, Чи Сяочи вернулся в постель и глянул на уровень сожаления Ян Байхуа. Тот уже почти добрался до восьмидесяти пунктов.
Чи Сяочи ничуть этому не удивился.
Когда речь шла о том, чтобы подстегнуть такую негативную эмоцию, как сожаление, ненависть и правда работала куда лучше любви.
Вдруг он кое-что вспомнил и спросил:
— До меня никто не пробовал действовать так, как я?
[Насколько мне известно, нет.]
Чи Сяочи с любопытством спросил:
— Почему?
[Потому что боятся, что ситуация выйдет из-под контроля. Боятся потерять себя, боятся, что шкала сожаления пойдёт не туда, куда нужно, и все усилия окажутся напрасными, а задание в итоге провалится.]
Но Чи Сяочи сказал:
— А тебе не кажется, что это как раз и ненормально?
[…Разве такие мысли не вполне нормальны?]
— Я не о мыслях. Я о количестве. — Чи Сяочи подложил руку под голову. — У людей тысяча лиц. Кто-то порывистый, кто-то спокойный. Кто-то действует без оглядки, кто-то боится последствий. Кто-то любит рисковать, кто-то не выходит за рамки. Кто-то жёсткий, кто-то мягкий, кто-то решительный, кто-то колеблется… Вариантов бесконечно много. Но почему у меня такое чувство, будто всех этих носителей лепили по одной и той же форме?
От этих слов у 061 похолодело на затылке.
Эта догадка даже не требовала особых размышлений. Потому что 061 вдруг понял: даже если не брать остальные системы, одни только носители, за которыми он следил прежде, и правда были слишком похожи друг на друга.
…Все они были слабыми, нерешительными, трусливыми и ни за что не осмеливались переступать через правила.
Но очень скоро 061 всё же нашёл разумное объяснение.
[Но система ведь выбрала именно вас. И как вы тогда это объясните?]
Чи Сяочи и сам не смог ответить на этот вопрос.
— М-м.
В этот момент у него вдруг зазвонил телефон. Номер был незнакомый.
Чи Сяочи взял трубку:
— Здравствуйте. Кто это?
С другого конца донёсся голос мужчины средних лет. Он говорил быстро, с сильным местечковым акцентом:
— Это Чэн Юань? Я отец Ян Байхуа.
Чи Сяочи так и подмывало сострить: «Вот совпадение, я тоже». Но он держался на редкость сдержанно, сохранил свой мягкий образ и вежливо произнёс:
— А, здравствуйте, дядя.
По отражённому звуку было ясно, что на том конце включена громкая связь. Значит, слушал его сейчас явно не один человек.
Отец Ян Байхуа сказал:
— Ты завтра свободен? Тётя хочет встретиться с тобой и поговорить.
По воспоминаниям Чэн Юаня отец Ян Байхуа был человеком слабым. Если не считать своей работы, он вообще почти не участвовал в домашних делах. Всем в семье заправляла мать Ян Байхуа.
И было очевидно, что вот с ней справиться куда сложнее.
Но к отцу Ян Байхуа Чи Сяочи не испытывал особого негатива, поэтому спокойно ответил:
— Конечно. Где именно, я сообщу позже. В прошлый раз, когда вы с тётей приезжали в город, я так и не смог составить вам компанию. Завтра уж позвольте мне хотя бы угостить вас обедом. Время и место я потом передам через Ян Байхуа.
— Пусть твои родители тоже придут.
— Мои родители очень заняты. Посмотрим по обстоятельствам, смогут ли они вообще выбраться.
Такое ловкое превращение невыгодной позиции в выгодную оказалось для отца Ян Байхуа непосильной задачей. Он надолго растерялся, невнятно поблагодарил и поспешно повесил трубку.
061 спросил:
[Ты собираешься идти? Да ещё и один?]
— Но ведь у меня есть ты.
[А если они начнут скандалить?..]
Чи Сяочи был совершенно спокоен:
— Не начнут.
И только когда они встретились официально на следующий день, 061 понял, что в этих словах Чи Сяочи был скрыт двойной смысл.
Во-первых, местом встречи он выбрал известный ресторан с ночным видом на город. Здесь подавали стейки средней прожарки по восемьсот юаней за порцию. В такой безупречной обстановке все заказывали еду и разговаривали вполголоса. Стоило кому-то повысить голос, как охранник с дубинкой на поясе тут же подходил сделать замечание.
Во-вторых, мать Ян Байхуа была женщиной крутого нрава, но Чи Сяочи оказался ещё хуже.
Та благородная, почти аристократическая стать, которую Чи Сяочи годами оттачивал своей актёрской работой, и правда производила мощное впечатление. Из-за этого люди слишком легко забывали, что вырос он в старом доме-трубе, среди шума, толкотни и самого разномастного люда, где из-за одной-единственной головки чеснока могли, уперев руки в бока, полдня орать друг на друга.
В тот день Чи Сяочи выглядел безукоризненно. Не слишком вычурно, но идеально под стать выбранному ресторану.
Он пришёл заранее и заранее же заказал все блюда.
Выбрал он всё-таки китайские блюда. До того, чтобы нарочно ставить мать Ян Байхуа в неловкое положение в таком пустяке, он не доходил.
Когда она вместе с сыном появилась у входа, Чи Сяочи встретил их мягкой улыбкой.
Увидев Чэн Юаня, мать Ян Байхуа вовсе не подумала, что перед ней стоит тот самый «бесстыжий мальчишка, который совратил её сына».
В её воображении он был жеманным, манерным, слащавым, а на деле Чэн Юань оказался совсем иным. Невыкрашенные чёрные волосы, никаких дурацких украшений на руках и шее, лишь простые на вид часы, цена которых, впрочем, была совсем не простой. Белая, как снег, кожа, красивое лицо, и непонятно, то ли дело было в одежде, то ли в чём-то внутреннем, но благородство будто само исходило от него наружу. Он улыбался, и всё же догадаться, что творится у него в душе, было невозможно.
Ян Байхуа даже опешил.
Он никогда прежде не видел Чэн Юаня настолько хорошо одетым.
Когда-то он даже говорил ему: «У тебя же небедная семья, разве нет? Почему ты всё время носишь только белые рубашки да джинсы?»
А Чэн Юань с гордостью отвечал: «А мне и в белой рубашке с джинсами хорошо».
Но Ян Байхуа и сам прекрасно понимал, почему всё было именно так.
Чэн Юань делал это, чтобы не давить на него.
А сейчас, в аккуратной рубашке и идеально сидящем пиджаке, Чэн Юань произвёл на него такое сильное ощущение, что Ян Байхуа невольно почувствовал себя рядом с ним меньше ростом.
Он неловко окликнул его:
— Сяо Чэн.
В этот момент мать Ян Байхуа как раз оглядывала чересчур роскошное убранство ресторана и чувствовала себя неуверенно. Услышав имя «Сяо Чэн», она обернулась и увидела перед собой вежливого и безупречно воспитанного молодого человека.
Но, заметив, что Чи Сяочи пришёл один, она сразу переменилась в лице.
Выражение это не имело ничего общего с той довольной улыбкой, с которой она когда-то принимала условия семьи Чэн и соглашалась на брак между Ян Байхуа и Чэн Юанем.
Чи Сяочи, впрочем, было всё равно.
Как человеку из шоу-бизнеса, которого преследовали десятки тысяч хейтеров, ему давно уже следовало бы умереть, если бы он каждый раз принимал чужие взгляды близко к сердцу.
Он провёл мать и сына в отдельный кабинет.
От внешнего мира кабинет отделяла бамбуковая занавесь. Для разговора место было подходящее, а вот для скандала — не очень.
Мать Ян Байхуа прекрасно понимала, что это не её территория. Атмосфера сразу стала напряжённой. Едва сев, она тут же спросила:
— А где твои родители? Разве не договаривались встретиться?
— Тётя, я ведь ещё вчера сказал дяде, что посмотрим по обстоятельствам. Мои родители очень заняты, им и правда трудно выбраться. К тому же, по-моему, это проблема между взрослыми, а не драка старшеклассников. Не стоит ради такого тащить сюда родителей.
От этих слов Ян Байхуа побледнел и поспешно перевёл разговор:
— Чэн Юань, тут слишком дорогой ресторан.
— Но платите ведь не вы, а я. Разумеется, я должен привести тётю в самое хорошее место. — Чи Сяочи улыбнулся матери Ян Байхуа. — Тётя, я уже заказал несколько блюд. Попробуйте. Если что-то придётся не по вкусу, закажем другое.
Мать Ян Байхуа только поджала губы и не шевельнулась.
Чи Сяочи мгновенно всё понял.
Такое отношение означало, что она уже успела выслушать версии Ян Сяоянь и Ян Байхуа и теперь знала: он вовсе не собирается помогать с её делом.
Значит, в её глазах Чэн Юань, от которого никакого толку, был всего лишь распущенным мальчишкой, что сбил её сына с правильного пути.
Их семья не могла решить проблему Ян Сяоянь без помощи Чэн Юаня, но при этом мать Ян Байхуа была уверена, что именно Чэн Юань испортил её сына. А уж проявлять вежливость к такому человеку она никак не могла.
Какую тактику она выберет, Чи Сяочи прекрасно знал. Просто не озвучивал.
Когда принесли еду, она к ней не притронулась. А вот Чи Сяочи начал есть. В конце концов, не он тут сидел как на углях.
Не успел он сделать и двух укусов, как именно она первой не выдержала:
— Сколько тебе лет?
— Скоро будет двадцать три.
Мать Ян Байхуа усмехнулась:
— Такой молодой, а уже занялся такой постыдной дрянью. Всю свою жизнь испортил.
Чи Сяочи удивлённо спросил:
— И как же я себе испортил жизнь?
— А так, что мужчина без стыда занимается этим с другим мужчиной. Если бы все мужчины в мире начали творить такое безобразие, человечество давно бы вымерло.
Слова эти были отвратительны, но Чи Сяочи остался спокоен.
Каждый человек имеет право что-то не любить. А у матери Ян Байхуа в её возрасте взгляды тем более трудно было бы переменить несколькими словами. Да и спорить с ней на эту тему Чи Сяочи вовсе не собирался.
К тому же он прекрасно понимал: не в этом была настоящая цель её визита.
И действительно, следующая её фраза оказалась именно такой:
— В деле Сяоянь ты должен помочь.
«Ну вот и началось», — подумал Чи Сяочи.
…Это было последнее препятствие Чэн Юаня.
То, что Чэн Юань когда-то встречался с Ян Байхуа, изменить уже было невозможно. Семья Ян никогда не примет этого. И если позволить им и дальше держать в руках эту слабость, она будет преследовать Чэн Юаня всю оставшуюся жизнь.
Только преодолев это препятствие, он сможет по-настоящему считать свою работу завершённой.
Проглотив кусок еды, Чи Сяочи посмотрел на Ян Байхуа:
— Что вы имеете в виду, когда говорите «должен»?
Мать Ян Байхуа заговорила сама:
— Я слышала от Байхуа, что ты из семьи Чэн. Вы какое-то время были парой. Если это всплывёт наружу, семья Чэн наверняка опозорится.
Чи Сяочи слегка склонил голову, будто не понимая:
— Всплывёт? И кто же это собирается вытаскивать наружу?
Мать Ян Байхуа холодно сказала:
— Будет это раскрыто или нет, зависит только от тебя.
С того самого момента, как Ян Сяоянь рассказала ей, что её сына «испортили» и сделали из него гомосексуала, мать Ян Байхуа не только пришла в ярость, но и нашла, как ей показалось, превосходный способ решить проблему Ян Сяоянь.
С её точки зрения все богачи страшно дорожили лицом. Репутация для них важнее жизни. Мужчина, встречающийся с мужчиной, — это ведь такой повод родне и соседям перетирать косточки до конца жизни.
Вот потому она и была уверена, что победа у неё в руках.
Таких мальчишек, как Чэн Юань, она перевидала множество. С виду дерзкие и бесстрашные, а на деле — неоперившиеся птенцы без опыта. Стоит чуть надавить, и они уже от страха в штаны наложат.
Увидев, что Чи Сяочи всё ещё не поддался и лишь молча что-то обдумывает, она решила теснить дальше:
— Ты певец, у твоей семьи свой бизнес. Если репутация будет испорчена…
Чи Сяочи положил палочки и спокойно посмотрел ей прямо в глаза.
— Если моя репутация будет испорчена, я всё равно смогу поехать учиться вокалу в зарубежную музыкальную академию. Если пострадает репутация семьи, у нас всё равно есть бизнес за границей. Если родня от нас отвернётся, мы просто отделимся. В худшем случае просто перестанем общаться.
И тут же, слегка улыбнувшись, добавил:
— А вот если пострадает ваша репутация, вам-то куда тогда деваться?
У Ян Байхуа в голове будто что-то загудело. Он уставился на Чи Сяочи так, словно не мог поверить услышанному.
Чи Сяочи с улыбкой откинулся на спинку стула.
— Я тут не один виноват. Половина этого «достижения» моя, половина — его. В крайнем случае все вместе и опозоримся. По-моему, вполне справедливо и очень даже логично.
Мать Ян Байхуа и представить не могла, что Чи Сяочи не только не примет её условия, но ещё и перейдёт к угрозам. Вены у неё на висках тут же вздулись.
Лицо Ян Байхуа позеленело.
— Чэн Юань, мама просто переживает. Она уже немолода. Не надо ей угрожать.
— Я тоже переживаю, — развёл руками Чи Сяочи. — Но как бы вы ни переживали, прежде чем выходить из дома, следовало бы сначала научиться прятать собственный злой умысел. Я вижу, тётя так беспокоится о репутации, что мне даже захотелось помочь и подумалось: если твои прекрасные добродетели разлетятся по свету, найдётся ли ещё хоть одна женщина, которая согласится «продолжить ваш род»?
И это попало точно в цель.
Слова «продолжить род» с болезненной точностью наступили ей на самую слабую точку.
Мать Ян Байхуа едва не вскочила с места и тут же завопила от злости:
— Да чтоб ты сдох от СПИДа!
Это была самая приличная фраза из всего, что она потом выдала. Всё, что последовало дальше, Чи Сяочи описывать отказался бы наотрез.
Скажем так, это была такая отборная ругань, будто в неё щедро подмешали целый набор целебных китайских трав*.
(* То есть речь была битком набита площадной бранью, язвительными выпадами и проклятиями.)
Но не успела она выругаться и пары раз, как вдруг заметила: вокруг стоит мёртвая тишина.
Поток слов, который должен был обрушиться на Чи Сяочи, пришлось насильно оборвать. Насколько ей от этого стало невыносимо, нетрудно представить. Все вокруг смотрели на неё с изумлением. У неё запылали лицо и уши.
Чи Сяочи, не меняя позы, спокойно произнёс:
— Тётя, ну как же можно так говорить с Ян Байхуа?
Положив руку на стол, он продолжил:
— И ещё, Ян Байхуа. Ты только что сказал слово «угроза». Боюсь, ты немного перепутал. То, что было до этого, угрозой ещё не считалось. А вот сейчас — считается.
Он посмотрел на мать Ян Байхуа и улыбнулся так широко, что глаза превратились в щёлки.
— Я ведь знаю, где находится ваша деревня. В прошлом году, когда покупал для вас пищевые добавки, я сам отправлял их по этому адресу.
Он продолжал улыбаться:
— Если вы посмеете создать мне проблемы, я посмею рассказать всем, что у Ян Байхуа тоже «сексуальное отклонение». И листовки раздам, и баннеры развешу. А если и этого окажется мало, могу и каменную стелу с надписью у въезда в вашу деревню поставить. Ничего, я могу заняться этим всерьёз и надолго. Спешить мне некуда.
http://bllate.org/book/13294/1181947
