Готовый перевод Tenacious Illness / Хроническая болезнь: Глава 62: Чу-гэ, я могу поцеловать тебя?

Похороны Хань Юэ были назначены на субботу, 17 декабря.

Чу Цзянлай заметил, что во время траурной церемонии стоявший рядом с ним Чу Цюбай то и дело уходил в себя. Он словно заворожённый разглядывал гроб, установленный в самом центре ритуального зала, и на его лице проступало странное выражение тоскливого предвкушения, от которого Чу Цзянлаю становилось не по себе.

В этот день Чу Цзянлай вёл себя на редкость покорно и нежно. Утром перед выходом он, по своему обыкновению, лично обувал Чу Цюбая, бережно надевая на его ноги носки и обувь. Закончив, он поднялся во весь рост и, собираясь поцеловать брата, вдруг замер. С истинно джентльменской учтивостью он решил сперва спросить его согласия: – Чу-гэ, я могу поцеловать тебя?

Чу Цюбай некоторое время пристально вглядывался в его лицо, ловя себя на мысли, что перед ним, возможно, стоит самозванец. Однако этот человек выглядел точь-о-точь как Чу Цзянлай, а его взгляд лучился такой искренней теплотой и нежностью, что он казался невероятно близким к тому самому «Дунгуа», которого Чу Цюбай хранил в своём сердце. Поколебавшись пару секунд, он наконец ответил: – Да, можешь.

Гроб для Хань Юэ изготавливали в экстренном порядке из чёрного хрусталя. Поскольку покойный погиб страшной, обезображивающей смертью, дизайнер похоронного бюро заменил прозрачную стеклянную крышку на абсолютно глухую, дымчато-серую.

Его вдова и сын проделали огромный путь, прилетев из-за границы, и теперь стояли у самого изголовья гроба. На их лицах читались нескрывамое горе и смертельная, изнуряющая усталость.

Традиционный этап прощания с открытым гробом пришлось отменить, и его заменили церемонией троекратных поклонов перед траурным портретом усопшего.

Имя Хань Юэ гремело на всю страну, так что ведущие СМИ наперебой публиковали известия о его кончине, и желающих проводить его в последний путь оказалось немало. Однако из уважения к покойному и его близким сами похороны организовали в узком кругу родственников и друзей. Лишь спустя неделю планировалось провести ещё одну, уже открытую процессию для широкой публики.

Будучи близким кровным племянником, Чу Цюбай стоял в самом первом ряду скорбящих. Явившийся сюда исключительно ради массовки Чу Цзянлай замер по правую руку от него, то и дело поворачивая голову и неотрывно наблюдая за братом.

Этот «самозванец» вёл себя крайне странно: он совершенно не проникался атмосферой похорон и ни капли не сопереживал чужому горю, вместо этого без конца одаривая Чу Цюбая тревожным, нерешительным взглядом, словно отчаянно хотел что-то сказать, но не решался.

Сам же Чу Цюбай в этот момент мысленно проектировал собственные похороны. Ему не хотелось, чтобы они проходили слишком пышно. Смерть - это ведь благо, избавление, так зачем созывать толпы друзей и знакомых, заставляя всех собираться вместе и громко рыдать?

Но он надеялся, что Чу Цзянлай, приняв во внимание их многолетнее знакомство и тот факт, что Чу Цюбай столько лет абсолютно безвозмездно позволял ему делить с ним ложе, из чистой человеческой порядочности согласится нести его гроб.

Чу Цюбаю хотелось, чтобы стеклянная крышка его собственного гроба была кристально прозрачной:. Так он смог бы лично, от начала и до конца, созерцать всю церемонию. А Чу Цзянлай стоял бы по правую руку от его изголовья, ровно на том самом месте, где сейчас застыла убитая горем вдова Хань Юэ.

Ведь это было место, по праву принадлежащее любимому человеку.

Чу Цюбай самолично решил зарезервировать эту позицию за Чу Цзянлаем, хотя до сих пор понятия не имел, захочет ли тот там стоять.

Чу Цзянлай был существом глубоко эгоистичным, лишённым чувств и каких-либо представлений о моральном долге.

Если бы он ответил отказом, Чу Цюбай даже не знал, какие аргументы смог бы подобрать, чтобы его переубедить.

Чу Цзянлай мёртвой хваткой сжимал в кулаке все уязвимые места Чу Цюбая. Он мог полностью подчинять себе его волю, шантажировать его чувства и единолично узурпировать всю его нежность, любовь и даже лютую ненависть.

У Чу Цюбая же за душой не было ровным счётом ничего. Он никак не мог нащупать уязвимую струну в душе Чу Цзянлая по той простой причине, что у Чу Цзянлая не было слабых мест.

Пристальный, сверлящий взгляд брата стал слишком навязчивым, мешая Чу Цюбаю сосредоточиться, и ему пришлось прервать детальное планирование собственных похорон.

В момент, когда церемониймейстер включил памятный видеоролик о жизненном пути Хань Юэ, Чу Цюбай наконец не выдержал и тихо спросил: – Зачем ты постоянно на меня смотришь?

– Чу-гэ, – Чу Цзянлай кротко взглянул на него, и в его невероятно красивых глазах промелькнула тень искренней тревоги. – Ты ведь никогда не оставишь меня, да?

Чу Цюбай посмотрел на него в ответ. Ему до безумия хотелось спросить прямо сейчас, согласен ли тот нести его гроб, но задавать подобные вопросы на чужих похоронах показалось ему верхом неприличия. Он сдержал порыв и лишь ровно, отрешённо выдохнул в ответ короткое: – Да.

Траурная церемония затянулась до четырёх часов дня.

Вечером у Чу Цзянлая был запланирован важный банкет в соседнем городе, отменить который не представлялось возможности. Тем не менее, он вместе со своим водителем сначала лично отвёз Чу Цюбая домой.

Чу Цюбай не выносил, когда в доме постоянно мелькали посторонние люди, поэтому прислуга в их апартаментах никогда не оставалась на ночь. Чу Цзянлай велел экономке прислать повара ровно к шести часам вечера, чтобы тот приготовил ужин, и отдельно строго наказал ей лично проследить за тем, чтобы Чу Цюбай съел всё до последней крошки, и только после этого уходить.

Старая экономка прослужила в семье Чу без малого тридцать лет. Она видела, как оба брата росли на её глазах, и была для них почти как родная няня. Услышав, с какой скрупулёзной, фанатичной дотошностью младший лично контролирует и составляет меню для старшего, она невольно тихонько рассмеялась на том конце провода: – В последнее время столько людей болтают, будто вы с братом поссорились из-за наследства и не ладите. Как по мне, так это просто пустые, глупые сплетни тех, кто ничего не знает о вашей семье! Наших молодых господ такие приземлённые вещи никогда не заботили! К тому же, ты ведь с самого детства больше всех на свете любил Цюбая. Ради его счастья ты всегда был готов отдать всё, что угодно, разве не так?

Слова старой няни были капельку фамильярными, переходящими границы субординации, однако Чу Цзянлай, выслушав её, искренне и тепло улыбнулся: – Вы абсолютно правы.

Чу Цзянлай проводил Чу Цюбая до самой двери квартиры.

Перед уходом он нерешительно замер на пороге, отчаянно желая выпросить у старшего брата хотя бы один поцелуй.

После того памятного инцидента, когда он без спроса силой ворвался в рот Чу Цюбая, довёл брата до слёз и схлопотал за это жестоких тумаков, Чу Цзянлай уже несколько дней не позволял себе никаких вольностей.

В эти дни он запоем читал книги о психологии межличностных отношений, черпая оттуда массу теоретических знаний. Теперь он твёрдо знал, что настоящая любовь должна строиться на абсолютном равенстве и взаимном уважении.

Чу Цзянлай подсознательно чувствовал, что та безграничная, казавшаяся когда-то неиссякаемой любовь, которой Чу Цюбай одаривал его раньше, теперь словно полностью испарилась. Это осознание ввергало его в дикий, первобытный ужас.

Никогда прежде он так отчаянно не жаждал освоить какой-либо навык. Он искренне мечтал за одну ночь превратиться в первоклассного эксперта по сердечным делам. Чу Цзянлаю до безумия хотелось, чтобы Чу Цюбай поскорее исцелился и снова стал тем самым любящим старшим братом, который ласково улыбался ему, щёлкал по лбу и нежно звал своим «Дунгуа».

Штудируя учебники и философские трактаты о природе любви, Чу Цзянлай вычитал для себя её главную, нерушимую суть: «Истинная любовь должна быть честной, открытой, наполненной искренним желанием отдавать, и бесконечно далёкой от лжи, тотального контроля и подавления чужой воли». Сразу после этого он с глухим раздражением и тревогой обнаружил, что за последние годы умудрился с маниакальным упорством станцевать на абсолютно каждом минном поле из этого списка. К нему постепенно приходило осознание, что он совершил чудовищные, непоправимые ошибки, и внутри него поселился липкий страх: а что, если Чу Цюбай больше никогда, ни в одной из жизней его не простит?

Чу Цзянлай стоял в дверях, не отрывая взгляда от Чу Цюбая, но так и не решался заговорить.

Ему был жизненно необходим этот поцелуй, как единственное доказательство того, что брат всё ещё любит его.

Однако застывший в прихожей Чу Цюбай выглядел пугающе невозмутимым и спокойным. Он был полной противоположностью охваченному паникой Чу Цзянлаю, который готов был сгореть со стыда от одного его холодного взгляда и впадал в удушающее бессилие и ярость всякий раз, когда натыкался ночью на запертую дверь спальни.

– Чу-гэ.

– Что такое?

– Ты можешь меня поцеловать?

На лице Чу Цюбая проступило явное подозрение: – Что ты сказал?

У Чу Цзянлая внутри словно всё оборвалось от этой заминки, но внешне он ничем себя не выдал и даже попытался беспечно улыбнуться: – Я уезжаю по работе. Неужели такой послушный мальчик, как я, не заслужил прощального поцелуя?

Этот самозванец и впрямь ведёт себя довольно смирно, но он стал невыносимо липким, вечно выпрашивает нежности, - подумал Чу Цюбай. Он слегка нахмурился, собираясь отказать, но возиться с возражениями показалось слишком утомительным. Он просто подался вперёд, мимолётно коснулся его губ своими, сухо бросив на прощание: «Осторожнее в дороге» и «Возвращайся поскорее».

Всю дорогу до Сичэня Чу Цзянлай пребывал в состоянии абсолютной эйфории от того, что брат лично попросил его «возвращаться поскорее».

С момента, когда Чу Цюбай в последний раз произносил эту фразу, прошло ровно полгода.

Он всё ещё любит меня, - с облегчением и ликованием думал Чу Цзянлай.

Сичэнь находился всего в двух часах езды от Цзянху. Чу Цзянлай выехал из дома в половине пятого, а начало банкета было назначено на полвосьмого вечера и времени, по всем расчётам, было более чем достаточно.

Вот только в этот вечер организатор мероприятия, лично встречавший VIP-гостей у парадного входа, прождал до восьми часов, но роскошный автомобиль Чу Цзянлая так и не появился на горизонте.

В 17:21 на мобильном телефоне Чу Цзянлая внезапно сработал сигнал тревоги от домашней системы безопасности.

Камеры видеонаблюдения были переведены в режим «пустой дом», который активировался исключительно в те моменты, когда в апартаментах никого не оставалось.

Сердце Чу Цзянлая болезненно и резко сжалось. Он судорожно схватил телефон и с ледяным выражением лица принялся проверять трансляцию. Кабинет, спальня, гардеробная, гостиная… Он на огромной скорости пролистывал картинки из всех комнат, где потенциально мог находиться Чу Цюбай, но нигде не обнаружил следов брата. Это не было ошибкой системы, в квартире действительно не было ни единой живой души.

Чу Цюбай снова ушёл, даже не подумав предупредить его!

Внутри Чу Цзянлая мгновенно вскипела удушающая ярость. Стиснув зубы, он тут же набрал номер начальника своей службы охраны.

Трубка надрывно звонила, пока вызов автоматически не сбросился. Никто так и не ответил. С потемневшим от гнева лицом он набрал номер ещё раз. И снова безответно.

Постепенно бушевавший в нём гнев начал угасать, уступая место совершенно иному, парализующему и леденящему душу первобытному страху.

Он экстренно связался с секретариатом и дежурной группой ассистентов, отдав приказ немедленно отправить людей в квартиру и во всём разобраться на месте.

Завершив звонки, он вновь переключил экран телефона на приложение видеонаблюдения. Чу Цзянлай принялся с маниакальной тщательностью отматывать назад и отсматривать записи за последний час, отчаянно пытаясь зацепиться хоть за какую-то деталь, способную пролить свет на местонахождение Чу Цюбая.

Его сердце билось медленно и тяжело, пока на одном из архивных кадров он внезапно не увидел Цзун Мина. В ту же секунду этот вязкий, глухой ритм в груди сорвался на бешеный галоп: сердце заколотилось о рёбра так неистово, словно готово было вот-вот выскочить через рот.

Знаменитый на весь Цзянху доктор Цзун Мин попросту не имел права находиться в его доме в это время.

Если быть точным, Цзун Мин прибыл в жилой комплекс «Танчэн Биньцзян» ещё в 14:40.

В этом же элитном квартале проживал другой его постоянный пациент, который обратился к нему из-за затяжной тяжёлой бессонницы. Их терапевтическая сессия была назначена на три часа дня.

В 16:13 Цзун Мин закончил приём и вышел из чужого дома. Проходя мимо высотки, где располагались апартаменты Чу Цзянлая, он в глубокой нерешительности замедлил шаг и остановился.

Сегодня был день памяти его погибшей младшей сестры.

Родители Цзун Мина ушли из жизни слишком рано, и всё это время они с сестрой, Цзун Юэ, были друг у друга единственной опорой, выживая в этом мире вдвоём.

Отец и мать оставили после себя внушительное наследство, что позволило брату и сестре вести более чем безбедное существование, никогда не заботясь о расходах на еду, одежду и быт.

Цзун Мин и его маленькая сестра прожили в абсолютном счастье много лет. Однако эта крошечная, согревающая душу радость оборвалась раз и навсегда ровно десять лет назад, как раз в этот самый день.

Десять лет назад, примерно в это же время суток, Цзун Мин сидел на лекции по физике. Его не покидало странное, липкое чувство тревоги, он никак не мог сосредоточиться, непрерывно размышляя о том, куда бы повести Цзун Юэ на ужин после занятий. Внезапно в аудиторию заглянул классный руководитель и попросил его выйти.

На лице педагога застыла маска глубокого сожаления и сострадания, когда он глухо произнёс: «Твоя сестра выбросилась из окна. Скорая только что забрала её в госпиталь. Заканчивай учёбу и немедленно поезжай туда».

Цзун Юэ перевелась в ту школу совсем недавно. В прежнем учебном заведении она совершила роковую ошибку, где открыто призналась в любви одному невероятно красивому и баснословно богатому мальчику, из-за чего мгновенно стала объектом жестокой травли, насмешек и бойкота со стороны местной девичьей элиты.

Даже не спросив мнения самой Цзун Юэ, Цзун Мин, который до безумия опекал сестру, самолично оформил её перевод в среднюю школу при своём собственном университете.

Кто бы мог подумать, что не пройдёт и недели с момента перевода, как Цзун Юэ решится на этот шаг.

Она шагнула вниз с седьмого этажа. Цзун Юэ упала головой на асфальт, её череп разлетелся вдребезги, а дыхание и пульс остановились прямо на месте.

Все реанимационные мероприятия в больнице были не более чем формальным соблюдением протокола.

Цзун Юэ оставила после себя длинное предсмертное письмо, в котором во всех деталях излила свою глубокую, мучительную, глубоко ошибочную и уже необратимую любовь к тому самому мальчику.

В самом конце письма Цзун Юэ писала следующее:

«Чу Цзянлай сказал, что я таракан. И он совершенно прав. Я действительно похожа на таракана, а он на самый лучший кусок сыра в витрине магазина, бережно накрытый прозрачным стеклянным колпаком. Выглядит аппетитно, свежо, переливается заманчивым блеском, но никто не в силах его достать. Он холодный, злобный и напрочь лишён сострадания. Но что мне делать? Даже зная всё это, я никак не могу остановиться, я всё так же сильно люблю его. Пусть он хоть десять тысяч раз повторит мне: „Не смей ко мне приближаться“, я всё равно буду лететь на этот огонь, точно ночной мотылёк, слепо и безрассудно бросаясь в его сторону. Он, как чёрная дыра поглотил всю мою любовь, всю мою страсть, превратив меня в уродливого призрака, соткавшегося из обид и глухого недовольства. Я ненавижу саму себя. Почему я до сих пор не могу перестать думать о нём, не могу задушить это дикое желание быть к нему ближе?

Он такой таинственный, словно самая древняя загадка Бермудского треугольника. К несчастью, я не способна её разгадать, мне никогда не узнать его истинную суть. Чу Цзянлай ни капли меня не любит, он даже не в состоянии запомнить моё имя. Сколько бы я ни умоляла его бросить на меня хотя бы мимолётный взгляд, он неизменно оставался глух и безучастен. Из-за него одноклассники объявили мне бойкот, они без конца издевались надо мной. Боль, словно ядовитая лоза пустившая корни, намертво проросла в моём сердце, связала мне руки и ноги, лишив возможности сделать даже шаг, лишив способности дышать. Прости меня. У меня действительно нет мужества и сил продолжать эту жалкую, убогую жизнь, в которой приходится выпрашивать любовь на коленях. А потому я ставлю в ней точку».

После того как Цзун Мин забрал из морга урну с прахом младшей сестры, он твёрдо решил лично поехать и посмотреть, как выглядит этот мальчик по имени Чу Цзянлай.

Он выследил его на школьном стадионе во время занятий.

Тот и впрямь оказался невероятно хорош собой. Безупречно красивый, холодный, ему стоило просто небрежно замереть посреди толпы, чтобы сразу выделиться, подобно журавлю среди стаи кур, ослепительно сияя на фоне остальных.

Вот только этот юноша безжалостно, хладнокровно растоптал чистую, наивную любовь маленькой девочки, косвенно лишив её молодой жизни, которая была наполнена бесчисленными возможностями.

Цзун Мин провёл в их школе два дня. Ему удалось один раз столкнуться с ним вплотную на узкой дорожке. Едва сдерживая разрывающую изнутри боль, он спросил: – Парень, привет. Я хотел поинтересоваться, ты случайно не знаешь Цзун Юэ? В каком она классе учится?

Чу Цзянлай окинул его абсолютно равнодушным, пустым взором. Держа левую руку глубоко в кармане брюк, он ледяным тоном бросил: «Понятия не имею» и «Сгинь с дороги».

Цзун Юэ оказалась права. Этот человек смотрел на окружающих с таким выражением лица, словно перед ним действительно копошились обычные грязные тараканы.

Комментарии переводчика:

емаееееее, вот это плот твист конечно… получается доктор щас чёт нафигачит

– bilydugas

http://bllate.org/book/14293/1721795