Готовый перевод Red and White Wedding / Красно-белая свадьба: Глава 29

Монах в белых одеждах зачерпнул ведром воду из колодца и неспешно направился вверх по длинной горной тропе, ступенька за ступенькой.

На самом верху находился Храм Байшуй, откуда доносился мерный звон колокола.

Храм Байшуй, храм Белых Вод, был древним монастырём. Его колокол звучал каждый день, из века в век. Хотя уже наступила эпоха, когда время узнают по часам, большинство горожан по-прежнему сохраняли обычай сверять свой распорядок с колокольным звоном. Рассвет и закат, открытие и закрытие лавок, дымок из труб над домами и крики разносчиков на улицах — всё это неизменно сопровождалось протяжным звоном.

Му Гэшэн сидел в павильоне на воде. Звон колокола окутал всю обитель.

Он слегка отвлёкся, и вспомнил, как однажды в «Гуань Шаньюэ» установили правило: открываться только после шести вечера. Однако он и Второй брат, не в силах дождаться, чтобы услышать новую мелодию, подшутили над послушником, звонившим в колокол в тот день, и заставили его пробить на час раньше. Весь город пришёл в замешательство, люди сверяли часы, не понимая, что происходит.

Иногда покой жизни и вправду так легко нарушить. Он смотрел на игровую доску перед собой и сделал ход. Достаточно звона колокола. Или ружейного выстрела.

В павильоне на воде шли две партии. Му Гэшэн играл одновременно с Хуа Бу Чэном и Чжу Байчжи. Они играли в быстрые шахматы, и менее чем за час на досках уже определился победитель. У Му Гэшэна была одна победа и одно поражение — ничья.

Его поступок и слова в клане Яо быстро разнеслись по Семи Школам. Все теперь знали, что нынешний Тяньсуань-цзы отказывается гадать. Спустя несколько дней он получил письма из Пэнлая и от рода Чжу. В них были указаны время, место и содержалась просьба об одной партии.

Му Гэшэн понимал, что это проверка и предупреждение. Ни Хуа Бучэн, ни Чжу Байчжи не были лёгкими противниками, а Пятый брат ещё слишком молод. С самого начала он и не рассчитывал на помощь Пэнлая или семьи Чжу, надеясь лишь, что эти две школы останутся в стороне. Великая битва приближалась, и новые осложнения ему ни к чему.

Он выложился в этих двух партиях до предела и лишь чудом выиграл одну. Чёрные камни долго боролись в схватке, но в конце концов проложили путь к жизни.

— Приемлемо. Мастерство не уступает хозяину Книжной Обители Гинкго, — бесстрастно произнёс Хуа Бу Чэн. — Пэнлай признаёт тебя Тяньсуань-цзы, но если не получит знамений, в сражении участвовать не станет.

Чжу Байчжи погладил длинную бороду.

— Род Чжу — также.

— Я, младший, уже предполагал это, — кивнул Му Гэшэн. — Мой поступок поистине является мятежом. То, что Чаншэн-цзы и старейшина Чжу не чинят препятствий, уже есть милость.

— Ты — Тяньсуань-цзы, нет нужды называть себя младшим, — Хуа Бучэн смотрел на доску. — В ходах чувствуется убийственная сила. Мы бы и хотели помешать — но не можем.

— Мастерство Чаншэн-цзы превосходит моё.

— Простая удача. Я тоже не всегда выигрывал у твоего учителя, — Хуа Бучэн поднялся и встряхнул церемониальной метëлочкой. — Дело здесь завершено. Письмо для Линь Цзюаньшэна я передам.

— Синсю-цзы в семье Чжу живёт в мире и здравии, — добавил Чжу Байчжи. — Возможно, он сможет присутствовать на следующем собрании Семи Школ.

— Неспешного пути, — Му Гэшэн провёл рукой по доске, смешав камни. — Будем ждать грядущего.

___

Внутренний дворик внизу наполняли переливы пипы.

Тётя Чжао в простом белом ципао сидела у окна, настраивая струны. Солнечный свет, проникая сквозь ажурную раму, отбрасывал на шёлке пёструю тень. Она пробовала сыграть новую мелодию. С тех пор как она вошла в «Гуань Шаньюэ», каждую новую пьесу ждали с нетерпением, и в день премьеры зал всегда был полон. Но она сохранила привычку со времён ученичества: прежде чем официально представить новую мелодию, она всегда надевала простое белое ципао и играла в одиночестве у окна.

Когда последние ноты отзвучали, тётя Чжао откинула занавеску из бусин.

— Видишь вон тот ресторан напротив? В городе многие знают о моей привычке пробовать новые мелодии здесь, и хозяин того заведения как раз напротив устроил частную комнату. В своë время один банкет там стоил как целый дом.

Она отложила пипу, поправила прядь волос у виска.

— Но то было несколько лет назад.

Теперь в ресторан напротив мало кто ходил, и он уже был на грани закрытия. И не только он — весь город погрузился в запустение. Несколько дней назад гарнизон объявил об отступлении с фронта. В городе стало небезопасно, многие собирали пожитки и уезжали в чужие края. День за днём приходили новости о падении городов. Ещё всего несколько дней, и это место тоже превратится в поле битвы.

— Вам нет нужды оставаться здесь, — Сун Вэньтун сидел рядом, протирая клинок. — Сейчас ещё не поздно уйти.

— В последние дни звонит всё чаще. Помнится, это колокол молитвы из храма Байшуй, — бесстрастно сказала тётя Чжао. — Стая лысых монахов за стеной ещё не ушла, с чего бы уходить мне?

— Вы не отреклись от четырёх великих пустот, тётя Чжао, — серьёзно произнёс Сун Вэньтун. — Вас ещё ждёт множество неспетых мелодий.

Услышав это, тётя Чжао улыбнулась.

— Если следовать твоей логике, между четырьмя струнами таится бесчисленное множество звуков — боюсь, и жизни не хватит, чтобы исчерпать их.

С этими словами она наклонилась, небрежно перебирая струны, и тихо сказала:

— Но иногда, сыграв одну мелодию, чувствуешь, что этого достаточно. Учишься несколько лет — и обретаешь эту одну пьесу. Хватает.

Сун Вэньтун не проронил ни слова, тихо глядя на эту величественную женщину. Красота увядает, у висков ложится иней воспоминаний, и само воспоминание становится оттепелью.

— Помню... Много лет назад, то была зима, похожая на нынешнюю, только куда оживлённее, весь город в красных фонарях. В тот день «Гуань Шаньюэ» представлял новую мелодию, но я оступилась на обледеневших ступенях и повредила руку. Это случилось внезапно, все бегали в панике.

— И вот, когда я уже собралась играть через силу, моя лучшая подруга привела ко мне одну особу. Та взяла мою пипу и сказала, что может попробовать. «Гуань Шаньюэ» — музыкальный павильон, здесь к звуку относятся серьёзно. Я спросила её, сколько лет она училась. Она ответила, что не училась вовсе, знает лишь одну мелодию.

— Мне это показалось нелепым, и я велела ей тут же сыграть.

Мы сидели тогда у этого самого окна. Она сыграла одну песню, а аккомпанировала ей в танце моя лучшая подруга, красивейшая куртизанка «Гуань Шаньюэ».

Тётя Чжао тронула струну, и та звонко зазвучала.

— Ты, наверное, догадался. То была твоя мать.

Сун Вэньтун задумался.

— Я не знал, что мама умела играть на пипе.

— Она и вправду не умела. Кроме одной мелодии. По её словам, она подсмотрела её у старой подруги. Это было фамильное наследие той семьи, тайна, не для посторонних. Та проиграла в состязании по выпивке и потому научила её. — Тётя Чжао тихо рассмеялась. — В тот день, после того как она сыграла, я стала считать её родственной душой.

Позже та куртизанка скончалась, а твоя мать пропала на какое-то время. Вернулась она с тобой на руках.

Хотя, надо сказать, нянька из неё была никудышная. Скорее, чем принести, она притащила тебя, подвешенным на клинке. Я тогда смотрела, как ты болтаешься у неё за спиной, и думала, что она несёт свёрток. Тогда мы с ней заключили договор: она научит меня той мелодии, а я от её имени и от имени куртизанки стану заботиться о тебе. Мелодию я учила пять лет. Когда через пять лет я освоила её, твоя мать исчезла.

— Она тогда сбежала со своей любовью, — проворчал Сун Вэньтун.

— Твоя мать просила меня присмотреть за тобой, но ты, упрямец, сбежал учиться в Книжную Обитель Гинкго, порой и за год не покажешься, — тётя Чжао вздохнула. — Неудивительно, что характер искривился. Парень, выросший среди дамского общества, а свирепый, будто со скотобойни сбежал. И чему только тебя каждый день учили? Иногда гляжу на тебя — и стыдно перед ней становится, но тут же понимаю: ты сам весь в мать.

— Я похож на маму?

— Нравом. — Тётя Чжао пристально посмотрела на Сун Вэньтуна. — Только не говори, что тётка бредит, Сяо Тун-гэ`р. Красотой-то ты пошёл в ту самую, что в своё время королевой цветов была, первой красавицей.

— А, вот как, — без особых эмоций отреагировал Сун Вэньтун. — Теперь понятно, почему я никогда не знал, кто мой отец.

— Не болтай глупостей! — тётя Чжао шлёпнула его. — Ступай в комнату для цинь, выбери один инструмент и принеси сюда.

— Что вы хотите сыграть?

— Не я играть буду, а учить тебя. — сказала тётя Чжао. — Бери любой, что глазу приглянется.

— Но я не умею играть на цине, тётя. Вы же в детстве говорили, что я не то, что в ноту, в горшок, когда ссу, попасть не могу.

Тётя Чжао поперхнулась и бросила на него сердитый взгляд.

— Мать твоя! Меня это не волнует. Мы с твоей матерью тогда договорились — эту мелодию я обязана тебе передать.

Сун Вэньтун нахмурился:

— Тогда почему не научили раньше? Вы сами учились пять лет. А сколько мне понадобится?

— По словам твоей матери, я, не будучи из их рода, в принципе не должна была её осилить. Но я талантлива, потому и смогла, — ответила тётя Чжао. — Для тебя же это — раз плюнуть. И мать твоя на цине тоже не играла, но именно эту одну мелодию знала.

Сун Вэньтун задумался.

— Мама ещё что-нибудь говорила?

— Она говорила, что ты — её сын, — тётя Чжао произнесла торжественно. — Это — наследие.

— Тогда я обязательно научусь. — Сун Вэньтун кивнул. — Как называется эта мелодия?

Тётя Чжао взяла в руки пипу, провела пальцем по самой середине струн — и звук разорвался, будто шёлк.

— «Без одежды».

___

Дым курильницы вился спиралями.

У Цзысюй сидел в центре комнаты — круглого внутреннего помещения, по периметру которого стояли столешницы, а на них рядами возвышались поминальные таблички предков. Дым клубился вокруг табличек, сгущаясь и принимая человеческие формы.

Ближе всех к У Цзысюю парили под потолком десять старцев в древних одеждах и высоких головных уборах.

— Мы полагаем, что наилучшая стратегия — отступить.

— Тяньсуань-цзы первым нарушил договорённости. Раз Небесное Предопределение молчит, у нас нет обязанности его слушаться.

— Вне стен бушуют воины Инь. Не следует безрассудно покидать Фэнду.

— Эта битва обречена на поражение.

— Будучи Учан-цзы, вы должны подавать пример…

У Цзысюй сидел, засунув руки в рукава, слегка склонив голову и глядя на тлеющую перед ним благовонную палочку, словно погружённый в раздумья.

Тихий ропот голосов в комнате постепенно нарастал, пока не превратился в гул, и наконец все бесплотные тени произнесли единым хором:

— Просим главу рода принять скорое решение.

У Цзысюй помолчал мгновение, затем заговорил:

— В происходящие ныне в мире живых события школа Инь-Ян вмешиваться не будет.

Тени единообразно выдохнули с облегчением. Одна из них склонилась в поклоне:

— Тогда просим Учан-цзы вернуться в Фэнду. После недавней смуты у западных ворот множество дел ждут вашего решения.

— Однако, — голос У Цзысюя изменился, — я не вернусь.

Тени замерли.

— Что-о?

— Как глава рода У, я выполнил свой долг в деле у западных ворот. Остальными вопросами совет старейшин может распорядиться самостоятельно, — сказал У Цзысюй. — Я останусь здесь. Срок моего возвращения не определён.

— Вы хотите помочь Тяньсуань-цзы?

— Так нельзя.

— Для Учан-цзы подобный поступок неподобающ.

— Просим главу рода пересмотреть решение.

— В Фэнду множество нерешённых дел, умоляем вас поспешить обратно.

Когда волна возражений поутихла, У Цзысюй заговорил вновь, тихо, но непреклонно:

— Помогать ему будет У Цзысюй, а не Учан-цзы. Моё решение окончательно. Старейшинам нет нужды возражать далее.

С этими словами он наклонился и задул палочку благовоний перед собой. Тени тут же начали рассеиваться. Кто-то, не желая сдаваться, продолжил увещевать:

— Глава рода ещё молод, не следует из-за малого терять большое…

Не успев договорить, он был прерван: дверь во внутренние покои с силой распахнулась, и внутрь плеснули целым тазом воды. Тлеющие угольки окончательно погасли, а тени исчезли без следа.

Вошедшая нетерпеливо буркнула:

— Треплятся без умолку, достали. Молокососы, а словечек понабрались.

У Цзысюй оказался вымочен до нитки. Он лишь вздохнул:

— Только Вы, Владычица, можете позволить себе называть старейшин молокососами.

Пришедшей была У Не. Она откинула шторы по сторонам комнаты, и та сразу наполнилась светом. Окинув помещение взглядом, она брезгливо скривила губы:

— Уже лет сто, как Мы не бывали в поместье У в мире смертных. А эта комната всё такая же чопорная, скукотища.

— Старейшины консервативны, а в доме, кроме меня, никого нет, так что мне не до обстановки, — усмехнулся У Цзысюй. — Но всё же благодарю Вас, Владычица, за помощь. Впервые совершаю столь еретический поступок, ещё не привык.

— Пустяки, совершенство достигается практикой. Когда ты просил Нас активировать ту формацию, Мы уже предчувствовали, что до этого дойдёт, — У Не махнула рукой, а затем приняла серьёзный вид. — Но дело это нешуточное. Придумал уже, как будешь иметь дело с войском Инь?

— Пока нет, — покачал головой У Цзысюй. — За пределами города — армия Четвёртого брата. Что до армии призраков внутри стен… у меня нет стопроцентной уверенности. — Он посмотрел на У Не. — Но раз уж Вы, Владычица, явились, значит, у Вас наверняка есть способ.

У Не иронично приподняла бровь.

— Ну надо же, мальчишка, и Нас вздумал в свои козни впутывать.

— Как посмел бы я, младший, подобное? Это Четвёртый так сказал.

— Так и знала, что это он. Этот парень всё съест, а убытки выплюнет, — фыркнула У Не. — Пойдём.

— Куда, Владычица?

— С Нами, в Фэнду. Кое-чему нужно тебя научить, а в мире живых не развернуться нам, того и глядишь, ещё до битвы весь город развалится.

— Но я же только что заявил, что не вернусь в Фэнду, — удивился У Цзысюй. — Там полно людей Инь-Ян, стоит мне появиться, меня сразу обнаружат.

— За кого ты Нас принимаешь? Маленького щенка и то спрятать сумеем? — У Не закатила глаза. — Всё, что ты сказал, Нам известно. Но именно сейчас в Фэнду есть одно место, где наверняка будет тихо.

У Цзысюй на мгновение задумался, затем, кажется, что-то сообразил, и во взгляде его мелькнуло понимание.

У Не усмехнулась:

— Чэнсигуан. Земли Авичи. Прямо сейчас все воины Инь запечатаны на Лестнице Инь-Ян. Ад Авичи же на днях выжгли призрачные воины и генералы, так что сейчас там пусто. Ну а если какая-то рыбина и ускользнула — как раз для твоей тренировки, — У Не говорила с полной уверенностью. — Пойдём. Риска нет.

У Цзысюй остолбенел.

— Земли Авичи — запретное место. Как же вы, Владычица... Можете туда попасть?

— После недавнего мятежа Войска Инь у западных ворот подавление ослабло, войти несложно. Вот только смельчака не нашлось, — пожала плечами У Не. — Даже в обычное время попасть туда, конечно, не так-то просто, но и не сказать, чтобы способов совсем не имелось.

— Что вы имеете в виду?

— Разве не ты всё время хотел узнать, где твой отец?

У Цзысюй вздрогнул всем телом и резко поднял голову.

— Учан-цзы во все времена росли сиротами. Но школа Инь-Ян никогда не боялась мёртвых: даже умерев, в Фэнду можно жить вполне сносно, — бесстрастно продолжала У Не. — Но Учан-цзы — исключение. В Фэнду полно членов семьи, и только твоих родителей среди них нет. О матери ты знаешь. Учан-цзы от рождения наполовину принадлежат потустороннему миру. При беременности накопление инь слишком велико, тело матери постепенно разъедается энергией смерти, пока в конце концов не поглотится и её душа. А попасть в Фэнду можно, только если тело умрёт, но душа останется в мире.

Что же до отца… Не то что бы ты не знал, но в Семи школах судьба Учан-цзы всех поколений всегда оставалась загадкой. Кое-кто предполагал, что они, подобно Тяньсуань-цзы, рассеиваются, не попав в цикл перерождений. Но на самом деле всё не так.

У Цзысюй слушал, затаив дыхание, и невольно повторил:

— Всё не так?

— Следуй за Нами, — У Не вышла за дверь. — Мы расскажем тебе, куда отправился твой отец.

В отличие от безлюдных улиц города, особняк Чай был полон народу. В главном зале уже не хватало мест, и сидели даже в коридорах, кругом стоял невообразимый шум, все наперебой кричали. Для клана Яо такое собрание — большая редкость: хотя советы в усадьбе проводились часто, столько людей обычно не собиралось. У клана Яо множество боковых ветвей, и кроме праздников, многие не имели права войти в особняк.

Чай Шусинь сидел в зале перед низким столиком. У него оставались недоделанные дела, и он приказал перенести сюда свой письменный стол. Вокруг стояла невообразимая какофония, но рука в белой шёлковой перчатке с вышитой серебряной нитью веткой сливы твёрдо держала кисть.

Он знал, о чём говорят вокруг. Все ждали. От тихого ожидания перешли к шуму, от спокойствия — к исступлённому нетерпению. Все ждали его решения.

Он спокойно вывел последний иероглиф, отложил кисть и произнёс:

— Остаëмся.

И без того бурлящая толпа взорвалась. Кто-то вскочил:

— Что вы сказали?!

Чай Шусинь поднял глаза и повторил:

— Моё решение — защищать город. Не отступать.

Раздался громкий кашель. Поднялся пожилой мужчина, один из самых уважаемых старшин клана Яо. Вокруг понемногу затихли.

— Глава, — начал старейшина. — Сегодня мы собрались все, ибо решается судьба клана Яо. Просим вас трижды обдумать своё решение.

— Сколько вы спорили, столько я и думал, — ответил Чай Шусинь. — Я сказал: не отступаем.

— Несколько лет назад вы, преодолев все разногласия, решили бросить силы клана на помощь армии. Как видим теперь, это был не лучший ход, — громко заявил старейшина. — А потому на сей раз просим главу клана не проявлять единовластия.

— Война ещё не кончена. Рано судить, был ли тот ход лучшим, — взглянул на него Чай Шусинь. — Если не верите мне — что ж. Из Семи Школ наш клан более всех чтит традиции, ценит старшинство и заслуги. Я знаю, что молод, и вы в душе с этим не смирились.

Трудно было поверить, что такие резкие слова способны выйти из уст Чай Шусиня. Спокойный от природы, он всегда соблюдал церемонии и ритуалы, и все считали, что глава клана Яо кость от кости благородного мужа. Теперь же, внезапно сорвав покровы учтивости, он заставил старейшину замереть. Тот подумал, что Чай Шусиня подменили — откуда столько стали в словах?

Он просто сидел там, но сердце и душа его были чисты, подобно льду и снегу, а белые одежды источали неукротимый дух.

Но сейчас не время для подобных мыслей. Старейшина обвёл взглядом зал и провозгласил:

— В таком случае, наш клан всегда ценил умение убедить большинство. Если же вы столь легкомысленны…

— …то недостойны поста главы клана, — Чай Шусинь, казалось, устал его слушать и сам договорил фразу. Он посмотрел на онемевших людей. — Есть что-то ещё?

Кто-то даже подумал, не перепутал ли Чай Шусинь снадобья, но тот продолжил:

— Когда я взошёл на пост главы клана, я был молод и неопытен. Хотя я и старался все эти годы, многие из сидящих здесь продолжали ворчать за спиной.

Теперь же, когда в городе произошли перемены, я выбираю не отступать. Я знаю: большинство из вас против.

— Клан Яо может простить первую выходку, но не второе безрассудство, — усмехнулся старейшина. — Если глава клана желает оставаться у власти, советуем вовремя остановиться.

— Да, время пришло, — Чай Шусинь поднялся, снял перчатки и бросил их в жаровню с углями.

Зал ахнул. Все понимали, что означал этот жест.

Голос Чай Шусиня прозвучал в главном зале:

— С сегодняшнего дня я официально слагаю с себя полномочия.

Добровольно вычёркиваю себя из клана Яо.

Чай Жэньдун вышла на Галерею Девяти изгибов и услышала яростные споры, доносившиеся из главного зала.

— Кто же отныне должен занять пост главы клана?!

Даже издалека она различала сдерживаемое волнение и нескрываемую радость в этих голосах. Она тихо усмехнулась. Клан Яо был самым мирским из Семи Школ и больше всех походил на обычные знатные семейства: борьба за власть, интриги, неуважение к старшим… Впрочем, это неудивительно. Хотя они и принадлежали к Семи Школам, но не обладали ни долгой жизнью, ни необычной кровью, не имели причудливого наследия, ни врождённых великих сил — лишь искусство врачевания, на несколько порядков превосходящее умения обычных лекарей.

А значит, и мирских соблазнов их манило больше.

Глава клана Яо, возможно, был самым обычным среди глав Семи Школ и одновременно самым трудным постом. Все тяготы, что выпали на долю её младшего брата за эти годы, она видела.

— Согласно уставу клана, пост главы должен наследоваться по прямой мужской линии рода Чай, — холодно посмотрел Чай Шусинь на человека перед собой. — Вы из боковой ветви. Недостойны.

— Слова ваши бьют прямо в сердце, — собеседник вспыхнул от гнева. — Раз вы сложили полномочия, прямая мужская линия рода Чай прервалась. Кому же и занять пост, как не лицу, обладающему добродетелью и авторитетом?

Не успели слова его замереть в воздухе, как дверь в главный зал распахнулась, и внутрь вошла фигура.

— Есть я.

Слова прозвучали твёрдо и ясно, повергнув всех в изумление.

На Чай Жэньдун было ципао цвета вороного крыла, а в волосах у виска поблёскивала нефритовая шпилька в виде магнолии. Глаза её, обычно казавшиеся затуманенными, теперь таили в себе бездонную глубину.

Туман рассеялся и дождь утих. Она стояла посреди зала, непоколебимая, словно горная гряда.

— Старшая дочь дома? — старейшина опешил, затем рассмеялся. — Старшая дочь дома много лет страдала от недуга. Именно потому, что у вас не было сил, младший брат и унаследовал пост главы клана. Что же означает сия выходка?

— Состояние моего здоровья не может определяться одним лишь словом господина, — усмехнулась Чай Жэньдун. — Почтенный Лекарь, выйдите.

Почтенный Лекарь — особая должность в клане Яо. Её занимали не по крови, а лишь те, кто достиг вершин врачебного искусства. В зал вошёл человек в чёрных одеждах с аптечным ларцом в руках и поклонился Чай Жэньдун.

— Старшая дочь дома.

Чай Жэньдун протянула руку.

— Проверьте.

— Слушаюсь. — Почтенный Лекарь снял перчатки, извлёк тонкую салфетку и набросил её на запястье Чай Жэньдун, после чего принялся внимательно изучать пульс. Спустя мгновение он склонился в поклоне. — Тело старшей дочери дома ничем не отличается от тела здорового человека. Застарелый недуг излечен. Она может нести бремя главы клана.

— Вздор! Этого не может быть! — Вскричал взволнованный старейшина. — Вы сговорились! Увести его!

— Если господин желает проверить лично — пожалуйста, — Чай Жэньдун мягко остановила его жестом. — Боюсь лишь, что ваше искусство не дотянет.

— Не может этого быть! Твою болезнь в своё время проверял сам Почтенный Лекарь! Она неизлечима!

— Про «неизлечимые болезни» уже само по себе смешно слышать из уст человека из клана Яо, — Чай Жэньдун с лёгкостью парировала, глядя на оппонента. — Или же… вы слишком хорошо осведомлены о том, чем именно я тогда болела?

— Ты!..

— В те годы я внезапно слегла. Болезнь наступала стремительно, и вскоре я уже не могла встать с постели. Если бы отец не положил все силы на составление для меня снадобья, я бы не дожила до сегодняшнего дня. Но даже исчерпав всё врачебное искусство, он смог лишь сохранить мне жизнь, не вернув возможности жить, как все. С тех пор я оставалась затворницей в Галерее Девяти Изгибов, не выходя оттуда годами. — Чай Жэньдун внезапно улыбнулась, и тон её стал холодным. — Полагаю, в сердце господина я уже давно приравнялась к покойнице?

Никто из присутствующих действительно не мог предположить, что Чай Жэньдун способна поправиться. Она исчезла слишком давно, годы прожив в глубинах женских покоев, не показываясь даже на праздниках. Многие уже забыли, что в роду Чай есть ещё и старшая дочь.

А ведь в своё время Чай Жэньдун была знаменита отнюдь не только красотой.

Ослепительный талант, слава, гремевшая по всей столице.

Чай Жэньдун обвела взглядом собравшихся — разных, со всей гаммой выражений на лицах.

Она вспомнила ночь накануне, когда Чай Шусинь постучал в её дверь и протянул деревянную шкатулку.

В тот миг, когда она открыла её, всё стало ясно: внутри лежала пара перчаток.

Брат и сестра сидели друг напротив друга при свете лампы.

— И мне есть что передать тебе, — тихо сказала она, доставая расшитый мешочек.

Чай Шусинь взял его, развязал и вынул лист бумаги с рядами аккуратных иероглифов.

— Это?

— Рецепт Котла Ипин, — улыбнулась Чай Жэньдун.

Их связывали узы крови, и многое не требовало лишних слов.

Чай Жэньдун под всеобщим взором надела перчатки. Вся её болезненная хрупкость исчезла без следа. Сегодня она убрала волосы в высокую причёску, открыв изящный и резкий овал лица.

— Отныне клан Яо отступает, — Чай Жэньдун посмотрела на Чай Шусиня. Их взгляды встретились. — Линшу-цзы Чай Шусинь добровольно вычёркивает себя из списков и отказывается от поста главы клана.

Он остаётся.

Не отступит.

Чай Шусинь склонился в глубоком, до земли, поклоне.

— Благодарю главу клана за позволение.

В тот миг, когда его лоб коснулся пола, Чай Шусинь внезапно вспомнил разговор с учителем, что произошёл много лет назад.

Тогда хозяин Обители Гинкго спросил его, что он думает о Му Гэшэне.

Чай Шусинь выпрямился и поднял голову навстречу солнечному свету.

Сердце ребенка, безрассудная смелость, уголëк в снегу, зимнее солнце.

Все эти смешные и бесценные вещи.

___

Колокол звенел и звенел.

Му Гэшэн просидел в павильоне на воде очень долго, пока не пришёл настоятель.

— Тяньсуань-цзы, уже смеркается.

— Пора возвращаться, — Му Гэшэн поднялся. — Дайте мне дослушать этот бой.

Он подошёл к краю и смотрел на круги, расходившиеся по воде от ударов колокола.

— Когда я только прибыл в обитель, колокол не давал мне заснуть. Потом я постепенно привык засыпать под его звон. Несколько лет назад, учась за границей, я просыпался среди ночи и снова не мог заснуть — но потому, что не слышал его. Чувствовал, будто чего-то не хватает.

— Непостоянна жизнь человеческая, — сказал настоятель. — Тяньсуань-цзы — человек, хранящий память о прошлом.

— «От старых воспоминаний трудно отказаться, а сны о разрушенных горах — самые правдивые», — Му Гэшэн закашлял. Игра в вэйци отнимала много сил, а чтобы одержать победу он истратил последние. Он достал из-за пазухи пузырёк с лекарством и поспешно проглотил пилюлю. Раны его ещё не зажили полностью, следовало бы лежать в покое, но великая битва приближалась, каждый торопился, и ни у кого не было времени на отдых.

Му Гэшэн говорил, прерываясь кашлем:

— А вы, досточтимый, не уводите монахов? Битва близка, и здесь может быть небезопасно.

— Не беспокойтесь, Тяньсуань-цзы. — Настоятель сложил ладони: — «Опавший лист возвращается к корням».

— Если что-то будет нужно — обращайтесь в любой момент. Лагерь армии у самых стен города, недалеко от Храма Байшуй.

— В храме всё спокойно. Мы молимся днём и ночью. Просим Тяньсуань-цзы беречь драгоценное здоровье.

— От лица всего города благодарю Храм Байшуй за молитвы, — усмехнулся Му Гэшэн. — Что до меня… со мной всё в порядке.

Он всмотрелся в даль, где простирались вечерние сумерки, длинные реки и широкие горы, бескрайние синие реки и горы.

«Если впредь не будет огня факелов — я стану единственным светом».

Шесть дней спустя передовая пала, и линия фронта вновь откатилась назад.

В то же самое время воины Инь подняли мятеж и прорвали печать.

Му Гэшэн повёл три тысячи солдат гарнизона на битву, из которой не возвращаются.

А встретить призрачных воинов в городе вышли всего несколько человек.

_____

Примечание автора:

«Сны о развалинах — самые явственные, от прошлого избавиться труднее всего» — цитата из пьесы «Веер с персиковыми цветами».

«Если впредь не будет огня факелов — я стану единственным светом» — цитата Лу Синя.

Примечания Надсуса:

___

«Сны о развалинах — самые явственные, от прошлого избавиться труднее всего» «残山梦最真,旧境丢难掉» — Строка из знаменитой пьесы эпохи Цин «Веер с персиковыми цветами» (《桃花扇》) Кун Шанжэня. Отрывок «Плач по Югу» выражает тоску по павшей династии Мин и невозможность избавиться от воспоминаний. Произведение выражает чувства взлета и падения, боль национального порабощения и сильную тоску по утраченной стране. (Скрала с википедии китайской)

四大皆空 (sì dà jiē kōng) — «четыре великих пустоты». Буддийское понятие, означающее, что все четыре элемента (земля, вода, огонь, ветер), составляющие материальный мир, по сути своей пусты и непостоянны. Здесь используется в более бытовом смысле — «отречься от мирского, стать монахом».

http://bllate.org/book/14754/1612189