Готовый перевод Red and White Wedding / Красно-белая свадьба: Глава 28

Недавнее землетрясение разрушило половину здания «Гуань Шаньюэ». К счастью, первый этаж более-менее уцелел, и за несколько дней спешных работ удалось кое-как восстановить каркас, вернув ему подобие прежнего облика. Под карнизом висел ветряной колокольчик, несколько нефритовых пластинок на нитке разбились, и теперь громко позванивали на ветру.

У Цзысюй сидел за кулисами, держа в руке чашку остывшего чая.

За последние дни мир перевернулся с ног на голову, в городе царили страдания, и сейчас уже мало кто приходил послушать пинтань. Хотя в Фэнду у него было множество неотложных дел, он сохранял прежнюю привычку — когда выдавалась свободная минута, приходил посидеть, а если в зале находились слушатели — исполнить одну сцену.

Те из артисток-куртизанок «Гуань Шаньюэ», у кого было куда податься, уже разъехались. Те, кому идти было некуда, остались здесь и вместе с тётей Чжао ходили раздавать похлёбку. За кулисами сидела лишь одна юная цингуань — та самая, что в тот день вместе с ними исполняла «Западный флигель». Девушка, обнимая пипу, робко обратилась к У Цзысюю:

— Господин У, а завтра вы придёте?

У Цзысюй улыбнулся, глядя на неё:

— Если ты будешь играть на пипе — я приду.

— Но в последнее время слушателей становится всё меньше…

— «Хочу душу излить, струнам цитры вверяясь. Но знатоков нашёл мало: оборвись струна — кто услышит?» — мягко произнёс У Цзысюй. — Слушателей много не нужно, те же, кто сейчас приходят, — искренние люди. Именно поэтому нельзя относиться к ним небрежно.

— Кроме завсегдатаев, приходят ещё и никчёмные отбросы, что топят горе в вине и дурмане. — Дверь закулисья внезапно с силой распахнулась, и внутрь широким шагом вошёл Сун Вэньтун. — Ты ещё смеешь появляться в моём доме?

Юная певица испуганно вздрогнула, Сун Вэньтун практически вытолкал её за дверь.

— Скажи всем снаружи: что бы они потом ни услышали, никто не смеет сюда входить.

У Цзысюй поставил чашку.

— Разве ты в последнее время не занят тем, что притворяешься Четвёртым братом? Как раз сегодня Владычица У Не вернула его…

Не успев договорить, он получил от Сун Вэньтуна удар. По лицу У Цзысюя мгновенно потекла кровь.

— Если бы ты с тех пор остался в Фэнду, я бы решил, будто всего, что было раньше, и не существовало. — Сун Вэньтун схватил У Цзысюя за воротник. — Зачем ты сюда пришёл?

— Если я навсегда останусь в Фэнду, и ты будешь считать, будто меня на свете больше нет — это то, чего я никак не могу принять. — У Цзысюй вытер кровь с лица. — Я не могу бросить братьев из Обители Гинкго.

— И у тебя, чёрт побери, хватает наглости говорить такое?! — закричал на него Сун Вэньтун. — Сейчас пришёл буддой прикидываться, милость излучать? А где ты был, когда Владычица У Не разворачивала формацию?! Почему ты её не остановил? Ты же прекрасно знал, что если призрачное войско прорвётся на Лестницу Инь-Ян, оно хлынет в мир живых! Ты что, хотел послать Четвёртого на верную смерть?!

— Я был у Западных ворот, — ответил У Цзысюй. — Формацию Владычицы Тайсуй я выпросил сам. Фэнду не должен пасть.

Сун Вэньтун разразился бранью и принялся избивать У Цзысюя, не сдерживаясь, словно намереваясь разнести всё закулисье в щепки. Однако У Цзысюй не сопротивлялся, покорно принимая удары, молча снося всё.

В конце концов в комнате не осталось ни одного целого стула или стола. Сун Вэньтун швырнул избитого до полусмерти У Цзысюя на пол и, хрипло выдохнув, произнёс:

— Катись отсюда. Чтобы я тебя больше не видел. О Четвёртом позабочусь я. Отныне — каждый сам по себе.

— Через несколько дней войско Инь прорвёт печать, — У Цзысюй с трудом поднялся. — Что вы будете делать тогда?

— Тогда тебе лучше молиться, чтобы мы не погибли, — холодно сказал Сун Вэньтун. — Иначе встретимся в Фэнду, и все Десять Князей Преисподней падут от моего меча.

— Если ты, Второй, и вправду решишься применить силу в Чертогах Князей, вряд ли кто-то сможет тебя остановить. — У Цзысюй вздохнул. — Но знаешь ли ты, что даже Князья Преисподней бессильны против взбунтовавшегося войска Инь? Если только ты и Четвёртый будете держать оборону, вам не одолеть…

Сун Вэньтун пинком отшвырнул его обратно на пол и, глядя сверху, ледяным тоном процедил:

— И что, теперь ты пришёл тут добряком прикидываться?

— Я знаю, ты на меня в обиде. Обижен, что я упросил Владычицу развернуть формацию. — У Цзысюй отвернулся. — Но у меня не было выбора.

— «Не было выбора»?!

— Не было возможности. Даже если бы я вывернул наизнанку душу и сердце, не нашёл бы пути, что сохранит обе стороны. — Тихо произнёс У Цзысюй, — три дня и три ночи я не спал, думая без остановки, но так и не нашёл решения. Я мог поступить только так.

— Члены семьи У после смерти могут пребывать в Фэнду, но несут и обязанность по его защите. Если в городе случится разгром, Школа Инь-Ян окажется на передовой. За моей спиной — целый клан. Столетние усилия и планы в Фэнду не могут быть разрушены в одночасье.

— Вот как, значит. Между Школой Инь-Ян и Четвёртым ты сделал выбор. — Сун Вэньтун усмехнулся. — Что ж, раз уж взялся за дело — отвечай. Почему, вместо того чтобы сидеть в Фэнду примерным сыном, ты пришёл сюда с этими лицемерными жестами?

— У меня не было выбора! Но я и не мог просто смотреть, как вы идёте на смерть! — У Цзысюй резко поднялся. — Ты, Второй, один держишь на себе Школу Мо, у тебя нет никаких привязанностей, ты во всём можешь позволить себе прямоту! Но в этом мире столько вещей, на которые невозможно повлиять, и этот горький вкус тебе тоже знаком! Когда умерла прежняя Мо-цзы, разве ты по своей воле расстался с матерью?! Узы родства, тяжесть клана — ты тоже выбрал принять наследие!

Сун Вэньтун уставился на него, и голос его стал зловещим:

— Повтори, что ты сказал?

Дело зашло слишком далеко, каждое слово пропиталось кровью. Они и так были самыми близкими и хорошо знающими друг друга людьми, а уж как бить в самые уязвимые места — понимали лучше всех.

У Цзысюй смотрел на Сун Вэньтуна и медленно произнёс:

— Если бы в тот день тебе пришлось выбирать между твоей матерью и Четвёртым братом, разница между нами была бы невелика.

В комнате раздался жуткий грохот. Сун Вэньтун выхватил меч и замахнулся на У Цзысюя беспощадным, смертельным ударом. У Цзысюй тоже не стал сдерживаться. Они парировали приём за приёмом, трубка «Гуван» блокировала клинок «Шихун», и руки обоих дрожали. Среди противного скрежета металла Сун Вэньтун, отчеканивая слова, произнёс:

— Не смей, чёрт возьми, ставить себя со мной в один ряд!

— Да, в отваге и бесстрашии мне до тебя далеко, — прохрипел У Цзысюй. — Потому что на тебе нет тяжкого груза, и ты всегда можешь без оглядки нестись вперёд! Школа Мо среди Семи всегда следовала зову сердца, но Школа Инь-Ян служит мостом между мирами, и её глава несёт двойную ответственность — не только за живых, но и за мёртвых!

У Цзысюй впервые потерял свою обычно мягкую, как нефрит, учтивость и, не помня себя, закричал:

— Ты с детства лишился матери, но разве кто-то из нас избежал потери семьи?! Предыдущая Мо-цзы хотя бы смогла вырастить тебя до пяти лет, а моя мать скончалась, едва родив меня! Ты размахиваешь мечом «Шихун», свободный и бесстрашный перед лицом смерти, но знаешь ли ты, чем набита трубка «Гуван»? Прахом всех прежних Учан-цзы!

Род У владеет искусством сообщения между мирами живых и мёртвых, а их наследование зиждется на зловещих обрядах. Каждого Учан-цзы избирают ещё до рождения. Из-за чрезмерной инь, пронизывающей плод, тело матери неминуемо обречено на гибель во время родов — её поглощает призрачная энергия. Так происходит во всех поколениях, и мать У Цзысюя не стала исключением.

А наследование титула Учан-цзы и вовсе оплачивается жизнью предыдущего носителя. Трубка «Гуван» может призывать посланцев преисподней и подчинять мириады призраков, и сила её отнюдь не мирского происхождения. Первая трубка, которую выкурил У Цзысюй, содержала прах его отца.

Такова судьба всех Учан-цзы, в роду У не суждено встретиться трём поколениям под одной крышей. Они несут гибель отцу, матери, супруге. Родившись, Учан-цзы обречён всю жизнь служить до изнеможения, не обретая покоя и после смерти, старательно неся бремя, пока род не распадётся и не зачахнет.

Нефритоволикий красавец, улыбающийся Владыка Непостоянства — кажется юным и многообещающим, ловким и сообразительным. Но причина в том, что всякое легкомыслие и неведение в роду У давно уже выжжено смертью.

— Живой — человек рода У, мёртвый — призрак Фэнду. Такова предначертанная Школе Инь-Ян судьба. Ты обижен, что я не поддержал Четвёртого, но на мне лежит наследие всех прежних глав Инь-Ян, оплаченное гибелью бесчисленных поколений семьи У! — У Цзысюй, глядя на Сун Вэньтуна, кричал, сорвав голос. — Сун Вэньтун может винить У Цзысюя, но Мо-цзы не может винить Учан-цзы! У тебя нет на это права!

Сун Вэньтун впервые видел У Цзысюя в таком неистовом, не помнящем себя состоянии и, кажется, даже растерялся на мгновение, не зная, что ответить.

Слова разбились о хаос, царивший в комнате. Всё затихло.

Трубка «Гуван» с глухим стуком упала на пол. Голос У Цзысюя прерывался:

— Второй, знаешь… В те времена, глядя, как вы с Четвёртым дурачитесь в обители... Мне всегда так хотелось забраться вместе с вами на то дерево гинкго под окном.

Иногда я тоже думаю: а стоят ли того эти места глав Семи Школ?

Но я заплатил слишком высокую цену и потерял право повернуть назад.

Неизвестно, сколько времени прошло, прежде чем Сун Вэньтун поднял трубку «Гуван».

— При жизни — примерный сын в семье, после смерти — слуга в Фэнду. Вот это мужчина, так мужчина — унижение высшей пробы, до самого неба достаёт. Я не буду с тобой спорить. В словесных баталиях я всегда проигрывал тебе и Четвёртому.

Он вернул трубку в руку У Цзысюя.

— Держи. Мы дрались.

____

Тем временем в усадьбе Чай.

— Му Гэшэн! — Чай Шусинь ускорил шаг. — Му Гэшэн! Постой!

Они вышли за ворота усадьбы. Му Гэшэн вылетел стремительно, и Чай Шусиню с трудом удалось догнать его. Он схватил его за руку, чтобы прощупать пульс.

— Ты принял лекарство, которое дала тебе Тайсуй?

Му Гэшэн выдернул руку и, скрестив руки на груди, спросил:

— Узнал меня?

— Лекарство Тайсуй даёт лишь временное облегчение. Оно истощает изнутри, это всё равно что утолять жажду ядом…

— Я сам знаю меру.

Их взгляды встретились. Чай Шусинь на мгновение потерял дар речи, и лишь спустя несколько мгновений выдавил:

— …Я не намеренно скрывал это.

— Да ну тебя. — Му Гэшэн замахал руками. — Ты глава клана Яо, сам себе хозяин, как я смею обвинять тебя в сокрытии правды?

Чай Шусинь, обычно и так немногословный, теперь и вовсе не находил слов. Он отступил на полшага.

— Прости. — С этими словами он склонился в глубоком поклоне. — Ты — Тяньсуань-цзы. Если один из Семи виновен — ты можешь его наказать.

Му Гэшэн смотрел на человека перед собой, с трудом подбирая слова, а через мгновение выругался:

— Чёрт, как же получилось, будто это я тебя обижаю.

Он лягнул того ногой.

— Пошли, угости меня выпивкой.

— В твоём состоянии пить нежелательно…

— Да кончится это когда-нибудь?!

Они нашли первую попавшуюся винную лавку, ещё открытую, взяли несколько кувшинов и, присев у входа, принялись пить залпом, словно пытаясь утопить горе. Му Гэшэн и так был мастером выпить, а сейчас пил с таким видом, будто жизнь ему не дорога. Вскоре несколько кувшинов опустели. Его глаза покраснели, он подпер голову рукой и спросил у Чай Шусиня:

— Деньги с собой?

— Да.

— Много?

— Немало.

— Хочу выпить всё вино в этой лавке. Хватит денег?

— Пить в таких количествах вредно для здоровья.

— Опять за своё? Просто скажи, хватит или нет?

— …Хватит.

Му Гэшэн протянул ему руку.

— Давай сюда.

Взяв кошелёк, он швырнул его на прилавок.

— Хозяин, твою лавку я выкупаю! Война и хаос кругом, бери деньги и беги отсюда поскорее! — С этими словами он принялся выносить вино из лавки. — Год великого бедствия!

Чай Шусинь проворно подхватил его и извинился перед остолбеневшим хозяином:

— Простите, он пьян. — Он достал несколько серебряных юаней и протянул тому. — Я выкуплю всё ваше вино.

Хозяин, человек бывалый, тут же взял деньги, задернул занавеску у входа и, выйдя наружу, поклонился подошедшим позже покупателям:

— Простите, лавочка закрывается.

— Я не пьян. — Му Гэшэн уселся на прилавке, скрестив ноги. — За границей я водку из горла хлестал, а тут какие-то несколько кувшинов жёлтого вина — ерунда. — Он поднял один кувшин и швырнул его в объятия Чай Шусиня. — Что у трезвого на уме, то у пьяного на языке. Давай, пей!

От выпивки у него покраснело лицо, но сознание оставалось ясным. Он смотрел, как Чай Шусинь сбивает глиняную пробку и отпивает.

— Саньцзютянь, когда мы в последний раз пили вместе?

— Перед тем как ты уехал за границу, в портовой таверне, — ответил Чай Шусинь. — Вы с Мо-цзы тогда много выпили, а Учан-цзы так напился, что не мог подняться.

— Ты ушёл тогда очень рано. — Му Гэшэн выдохнул, и воздух запах вином. — Я только сейчас вспомнил: в тот день, кажется, мой отец тоже был в городе.

— Я впервые видел командующего Му. — Чай Шусинь сделал глоток. — Во время встречи он долго стоял у окна.

Услышав это, Му Гэшэн усмехнулся:

— Старик.

— Я встречался с командующим Му лишь однажды, потом в основном общались телеграммами и письмами. Клан Яо поставлял лекарственные ресурсы, а командующий Му, со своей стороны, обеспечивал немало удобств в военной сфере. Водные пути, пропускные пункты в разных местах — поддержка армии очень важна, — продолжил Чай Шусинь. — Командующий Му всей душой служит стране. Хотя я видел его лишь раз, его стойкость и достоинство вызывают восхищение. Решение о сотрудничестве с армией я тоже принял после неоднократных раздумий, его обсуждали и старейшины клана. — Чай Шусинь сделал паузу. — Это не было импульсивным поступком… Ты не верь некоторым словам.

— Я мало что знаю о делах отца. У старика память не ахти, но то, что мне положено знать, он рано или поздно рассказал бы. — Му Гэшэн тяжело вздохнул. — Но, так или иначе, я должен сказать тебе спасибо.

— Между нами не нужно благодарностей.

— Верно. — Му Гэшэн усмехнулся, взял кувшин. — Так выпьем же за это!

Кувшины столкнулись, и Му Гэшэн, словно что-то вспомнив, сказал:

— Вот оно как. Когда я учился за границей и переезжал то туда, то сюда, первое письмо, которое я получал на новом месте, всегда было от тебя. Я тогда думал, вы договорились про очерёдность: ты пишешь о делах, Третий присылает деньги, а Второй ругается.

— Мо-цзы и Учан-цзы брали адрес у Наставника, — сказал Чай Шусинь. — Наставник обладал чудесной прозорливостью и всегда знал, где ты находишься.

— Ему, старику, лень было вычислять. — усмехнулся Му Гэшэн. — Это я каждый день, как на перекличке, отчитывался о своих перемещениях. Он, старик, иногда вдруг вспоминал обо мне и добавлял несколько наставлений в письмо Второго — всякую ерунду, от случая к случаю. — Он внезапно переменил тему, поставив кувшин. — Но из всего, что произошло в последнее время, мне кажется, будто Наставник уже предвидел всё, через что нам предстоит пройти.

Чай Шусинь поднял на него взгляд.

— Почему ты так думаешь?

— В том году, когда я был в Москве, Наставник в письме Второго приписал: «Чем сильнее метель, тем теплее нужно одеваться», — тихо произнёс Му Гэшэн. — А в следующем письме уже пришла весть о его кончине.

В тот день, когда я получил письмо, я долго шёл по набережной в очень тёплом пальто. Я специально заказывал его у портного, и в нём совсем не было холодно. И в то же время мне казалось, что я промёрз до костей.

Чай Шусинь помолчал.

— Учитель ничего тебе не оставил?

— Оставил. — Му Гэшэн кивнул. — Но я чувствую, что ситуация ещё не дошла до безвыходного тупика, и время использовать это ещё не пришло. — Он горько усмехнулся. — Хотя, если честно, в этой битве у меня не так уж много шансов на победу. Прости, что поставил тебя в сложное положение в твоём же доме. — Му Гэшэн смотрел на Чай Шусиня. — Я не стану гадать — это настоящий бунт против Семи Школ. Возможно, ты веришь в эту Небесную Волю, но я не хочу покоряться судьбе.

— Не беспокойся об этом. — Чай Шусинь покачал головой. — Я верю тебе. Для меня между тобой и Волей Небес нет разницы.

Му Гэшэн замер на мгновение, затем рассмеялся:

— Хорошо. Этого достаточно.

На улице уже стемнело, у винной лавки зажглись фонари, рассыпав вокруг осколки золотого света и тёмно-красных бликов. Му Гэшэн посмотрел в окно.

— Если бы ещё пошёл снег, стало бы очень похоже на зимнюю ночь на набережной Невы.

С этими словами он открыл новый кувшин и прислонился к оконному косяку.

— Спою тебе.

Му Гэшэн запел русскую песню. Мелодия была низкой, плавной, он напевал её медленно, тихо и неспешно, словно шелест падающего на речной берег снега:

Окрасился месяц багрянцем,

Где волны шумели у скал.

Поедем, красотка, кататься!

Давно я тебя поджидал…

Чай Шусинь медленно пил вино. Он различал лишь отдельные слоги, но ему казалось, будто он прикоснулся к тому, что происходило несколько лет назад: там горел огонёк, и на снегу лежал длинный силуэт, вдали простирались речные дали, а между ними лежали горы, моря и земли, ещё более далёкие, чем эти реки. И вот в эту ночь, в этой песне они снова встретились.

Они пили до глубокой ночи. Му Гэшэну нужно было найти Сун Вэньтуна, и он, пошатываясь, отправился в «Гуань Шаньюэ». Не успел он дойти до входа, как навстречу бросилась тётя Чжао.

— Батюшки, наконец-то ты пришёл! Если бы ещё чуть позже, они бы точно разнесли мой павильон вдребезги!

Му Гэшэн, ещё хмельной, тут же окончательно отрезвел от шума, доносившегося из «Гуань Шаньюэ».

— Тётя, успокойтесь, что случилось?

— Сяо Тун-гэ`р и господин У ещё с вечера дерутся, половину здания уже в щепки разнесли! — Тётя Чжао в отчаянии махнула платком. — Кто их может остановить? Беги скорее, уйми их!

— Второй и Третий схлестнулись? — Му Гэшэн сначала изумился, а потом рассмеялся. — Солнце, видать, с запада взошло. Сколько лет я уже не видел, чтобы Третий дрался.

Чай Шусинь:

— Действительно редкость.

— Ой, да перестаньте вы тут в два голоса петь, лучше подумайте, что делать! — тётя Чжао в сердцах потянулась ущипнуть Му Гэшэна за ухо. — Бессовестный ты малый, у тётки ведь только это и осталось!

Му Гэшэн поспешно уклонился.

— Тётя, не волнуйтесь, Второй вас уважает. — С этими словами он вместе с Чай Шусинем вошёл внутрь. Сверху доносился оглушительный треск, и Му Гэшэн покачал головой. — Они редко дерутся, но если уж подерутся, мне непременно достанется.

Чай Шусинь снял перчатку.

— Помочь тебе остановить их?

— Нет, они и тебя вместе со мной отдубасят. — Му Гэшэн вздохнул. — Давай так: смотри, в какую комнату они переберутся, поймай момент и кинь меня туда. Скажи, что я перепил, а я встряну, устрою пьяный дебош, навру с три короба — и этот конфликт сам собой рассосётся. — По его словам и поведению было видно, что он в этом деле спец.

Чай Шусинь кивнул.

— Хорошо.

Дверь частного зала с грохотом распахнулась, и внутрь швырнули человека. Сун Вэньтун и У Цзысюй как раз с ожесточением мерились силами, но, увидев Му Гэшэна, оба остолбенели.

— Четвёртый?

— Линшу-цзы?

Му Гэшэн повалился на пол и начал своё шоу, завывая и крича на все лады.

— Любимые наложницы, прекратите же!..

Чай Шусинь, стоя в стороне, с каменным лицом произнёс:

— Он перепил.

— Пойду попрошу тётю Чжао сварить ему похмельный отвар. — Сун Вэньтун бросился к выходу, но у двери спохватился. — Стоп, пусть сначала полежит! Мы ещё не закончили!

Не успел он договорить, как Чай Шусинь вонзил в него серебряную иглу.

— Что ты делаешь?!

— Разнимаю дерущихся. — Чай Шусинь, держа иглу, посмотрел на У Цзысюя. — Ты ещё продолжишь?

— Пожалуй, нет. — У Цзысюй, увидев это, вздохнул и отложил в сторону трубку «Гуван». — Я тоже уже на пределе.

— Вот Третий брат всегда благоразумнее. — Му Гэшэн проворно вскочил на ноги и огляделся. — А вы что тут, снос здания устроили?

— И не стыдно тебе?! Я ради кого это? — Сун Вэньтун опомнился и гневно рявкнул: — Предатель, да я ж ради тебя!

— Второй, успокойся, успокойся, разозлишься — только себе навредишь. — Му Гэшэн подобрал ещё целый стул, сел и, глядя на троих в комнате, вдруг улыбнулся. — Если не считать того собрания Семи Школ, мы вчетвером уже много лет так не собирались.

Чай Шусинь по-прежнему молчал, У Цзысюй был слишком измотан, чтобы говорить, Сун Вэньтун недовольно насупился, и на какое-то время наступила тишина.

— Ладно, в прежние годы заводилой всегда был я, похоже, сегодня мне опять соло петь. — Му Гэшэн поднял чудом уцелевшую коробку со сладостями, вытащил пирожное и, запихивая его в рот, проговорил: — В последнее время много чего случилось, я несколько дней пролежал без сознания, и у нас не было времени всё обсудить. Я много о чём подумал, все здесь свои, так что давайте говорить прямо.

Му Гэшэн рассказал многое: как ворвался на Лестницу Инь-Ян и встретил иньское войско, включая всё, что видел и слышал во сне, и беседу с У Не на лодке после пробуждения, и даже противостояние с людьми в усадьбе Чай, и своё твёрдое решение не гадать — с самого начала до конца, ничего не упустив. Лишь опустил ту часть, что касалась клана Яо и командующего Му.

Закончив, Му Гэшэн, жуя пирожное, подумал: «И вправду редко я говорю столько правды за один раз».

Краем глаза он взглянул на Чай Шусиня — выражение лица того не изменилось, будто он заранее знал, что Му Гэшэн опустит часть рассказа.

Му Гэшэн скривился. Этот парень становится всё скучнее, не то что в прежние годы — тронь, и вспыхнет.

— Похоже на тебя. — Сун Вэньтун, обездвиженный иглой, всё ещё застыл в позе уходящего, фыркнул. — Раз уж ты решил не гадать, боюсь, большинство из Семи Школ уйдёт. Как ты собираешься защищать город?

Му Гэшэн пожал плечами с видом бандита:

— Ведь есть же вы.

— Ты что, в самом деле думаешь, что это ограбление? Голыми руками тигра ловить?

— Сам проиграл мне в драке, не увиливай. — сказал Му Гэшэн. — В крайнем случае, когда всё закончится, приготовлю тебе поесть.

— Только не готовь сам. — тут же вмешался У Цзысюй. — Иначе, даже если победим, боюсь, не избежать участи зайца и охотничьей собаки*.

— Ладно. — Му Гэшэн начал пересчитывать на пальцах. — Пэнлай и клан Чжу, наверное, уйдут. Школа Мо — за. А что насчёт клана Яо… — он посмотрел на Чай Шусиня. — Справишься?

Чай Шусинь сохранял спокойное выражение лица.

— У меня есть свои способы.

— Тогда плюс клан Яо — получается три. — Му Гэшэн вёл себя так, будто собирался силой завербовать людей на пиратский корабль, и развязно посмотрел на У Цзысюя. — Третий, ты с нами?

У Цзысюй ненадолго задумался.

— Четвёртый, ты всё обдумал?

Сун Вэньтун, услышав это, снова вспыхнул.

— Тебе мало, что ли, досталось?

— Не кричи. Ты и от меня немало получил. — У Цзысюй, что было редкостью, парировал, а затем снова посмотрел на Му Гэшэна. — Если бы ты погадал, ситуация могла бы улучшиться.

— Решать судьбу города одним гаданием — у меня нет столь высокомерных амбиций. — Му Гэшэн усмехнулся. — Шансы на победу в этой битве — три к десяти, действительно невелики. Я вывешу в городе объявление, и каждый сможет сам решить, уходить или остаться.

— Если бы только войско Инь грозило, это ещё куда ни шло. Но если линия фронта отступит и внешний враг доберётся сюда, шансов станет ещё меньше. — У Цзысюй вздохнул. — Я не буду тебя уговаривать, лишь надеюсь, что ты хорошенько всё взвесил. Люди из Семи Школ, в конце концов, не такие, как прочие смертные.

— Я понимаю, о чём ты, Третий брат. — Му Гэшэн поднял руку, останавливая готового вновь взорваться Сун Вентуна. — О делах Школы Инь-Ян я и раньше часто слышал от Наставника. С детства на тебе лежало больше, чем на нас. И от сердца, и по долгу — ты вправе так говорить.

— Но я другой. — Он улыбнулся. — Непочтительный потомок, грешный ученик. Может, и не ровня прочим смертным, но уж по крайней мере могу стать исключением среди Семи Школ.

— Для Семи Школ ты не можешь быть исключением. — тут же возразил У Цзысюй. — Ты — Тяньсуань-цзы. Сорок девять монет Горного Духа признали тебя хозяином, ты наследуешь Волю Небес…

— Ну и что?

— Если ты откажешься признавать это, то поступишь жестоко. — У Цзысюй смотрел на Му Гэшэна. — Мы все с детства унаследовали места глав Школ, с малых лет знали, что среди Семи Школ Тяньсуань-цзы стоит выше. Если ты одним словом объявишь всё это пустым звуком, то наши годы стараний станут просто шуткой.

— Так тебе и надо. — фыркнул Сун Вэньтун. — Не зря тебя У Цзысюем зовут — «Вымышленный и Несуществующий», изначально одна сплошная шутка!

— Заткнись. — Му Гэшэн шлёпнул Сун Вэньтуна. — Имя Третьему дал Наставник. — Он посмотрел на Чай Шусиня. — Не мог бы ты сделать его временно немым?

Чай Шусинь вонзил иглу в ревущего Сун Вэньтуна. Му Гэшэн вздохнул и посмотрел на У Цзысюя.

— Третий, я понимаю, что ты имеешь в виду. Всё, что произошло, и твои трудности — я тоже понимаю. Второй может и сходить с ума, но у нас нет оснований тебя в чём-либо винить.

Что касается гадания — не то, чтобы я не мог. Но не желаю.

Му Гэшэн тихо продолжил:

— Я знаю, что Семь Школ отличаются от простых смертных, с древнейших времён они пережили все династии и не пали. Но я прошу тебя — не считай меня каким-то Тяньсуань-цзы и не возноси меня до небес.

Неспроста у Наставника были седые волосы. На высоте — одни лишь снег и лёд.

А там слишком холодно.

К тому же вы все — в мире живых.

У Цзысюй долго молчал.

— Ты и вправду всё решил?

— Да. — Му Гэшэн улыбнулся. — Ещё в Книжной Обители Гинкго проявилась моя беспечность. У меня нет великих стремлений, я — плоть да кровь, обычный смертный, не желающий спорить с Небом и не стремящийся стать героем, покорившим мир.

Небо пребывает в вышине, и я смотрю на него снизу вверх. Но если небеса обрушатся, я смогу стоять прямо.

— …Ладно, ладно, ладно. — У Цзысюй слушал, покачивая головой. — Редко услышишь от тебя разумные слова, как же мне не помочь? Гарантировать, что Школа Инь-Ян поможет, я не могу. Учан-цзы, возможно, и не сможет действовать. — Он посмотрел на Му Гэшэна. — Но У Цзысюй не отвернётся.

— Значит, мы все в одной лодке. — Му Гэшэн похлопал его по плечу. — Хороший брат.

Четверо беседовали до глубокой ночи, прежде чем разойтись.

Му Гэшэн вернулся в лагерь и прежде всего взялся за накопившиеся дела, работая до самого рассвета. Он только-только оправился от тяжёлых ран, весь день провёл в хлопотах, а лекарство, данное У Не, действовало недолго. Когда его эффект прошёл, усталость нахлынула с невероятной силой. Му Гэшэн не выдержал и рухнул на стол, погрузившись в глубокий сон.

Он рассказал остальным троим о человеке с колотушкой, которого видел во сне, но точного ответа не получил. Его не оставляло смутное ощущение, что звук колотушек как-то связан с войском Инь, но У Цзысюй не знал подробностей.

— Возможно, это вещий сон. — сказал тот в конце. — Ты принял сорок девять монет Горного Духа, а значит, уже стал Тяньсуань-цзы. В снах тебе могут являться события грядущего.

На этот раз ему приснился не стук колотушек.

Приближался быстрый топот копыт, сопровождаемый грохотом орудий, крики и вопли смешивались в воздухе, пропитанном удушающим запахом крови. Кто-то бежал, кто-то падал, кто-то кричал. Не умолкала стрельба, плоть разрывалась. Кровавые птицы падали с неба, гремели раскаты грома, повсюду полыхал огонь.

Всё, что видел глаз, окрасилось багровым.

— Командир… господин Му… Проснитесь!

Му Гэшэна растолкали.

Он спал глубоким сном, и вестовому пришлось изрядно потрудиться, чтобы разбудить его. Тот, весь в поту, выдохнул:

— Наконец-то! Я уж думал, вы в обмороке!

— Уже рассвело? — Му Гэшэн в полудрёме сел, едва подняв тяжёлую голову. Он вытер слюну с документов. — Ещё нет пяти, что случилось?

Вестовой протянул ему папку.

— Срочная телеграмма с фронта.

Му Гэшэн дёрнулся, взял папку и открыл её. На бумаге чёрным по белому — всего несколько строк.

Фронт прорван, войска в срочном порядке отступают.

Отныне каждый город, каждый опорный пункт — крепость.

Пока дышим — будем стоять за каждую пядь земли.

___

«Участь зайца и охотничьей собаки» — отсылка к китайской идиоме «兔死狗烹» (tù sǐ gǒu pēng): «Когда зайцев не осталось, охотничью собаку варят». Означает, что помощника или союзника избавляются, когда его услуги больше не нужны.

http://bllate.org/book/14754/1611973