Ань Пин остался на ночь в храме Чэнхуана, но сон не шёл.
В последнее время случилось слишком много всего. Мысли путались, и он даже стал бояться засыпать: придёт сон — и вновь явятся железные кони и стальные копья, горы трупов и моря крови. Днём он хотел спросить Му Гэшэна, что же случилось потом, но слова застряли в горле. Неизвестно, помнит ли тот сам, — некоторые воспоминания подобны старым язвам: снаружи будто зажили, а внутри гниют по-прежнему.
В храме городского бога, внутри и снаружи, висели большие красные фонари. Одни работали от электричества, в других горели свечи. Как раз за окном флигеля, где он остановился, висел один такой, слегка покачивавшийся на ветру. Ань Пин смотрел на фонарь; фитиль свечи с треском выпустил маленький сноп искр.
Тонет в ночи огонёчек лампады ... Ветер не стихнет, и дождь не уймётся.
Вдруг кто-то взял ножницы и подрезал фитиль. Свет стал чуть ярче.
Ань Пин моргнул и увидел, что фонарь внезапно стал изысканным и роскошным: на шестигранном лакированном основании украшения из расписного шёлка, а в воздухе разлился лёгкий аромат.
Убранство комнаты тоже изменилось. Горели высокие красные свечи, лежало вышитое покрывало с утками-мандаринками, ажурный полог из тонкой кисеи, на красном деревянном столике стояла пара винных чарок из перегородчатой эмали с золотой основой.
Ань Пин увидел иероглиф «Двойное счастье» (囍) на окне и вдруг понял — это та самая брачная комната, в которой он уже бывал во сне!
Неподалёку валялись осколки вазы, что он разбил в прошлый визит, покрывая пол, словно битая голубая фарфоровая плитка. Ань Пин внезапно осознал нечто и обернулся. В комнате, кроме невесты, находился ещё один человек.
Тот стоял к нему спиной, накрывая абажуром брачный светильник. Одетый в праздничное красное платье, осанка прямая и изящная, словно нефритовая гора на ветру.
Незнакомец наклонился, взял руку невесты и что-то тихо говорил сквозь бахрому свадебного покрывала.
«…Коль встретились мы, муж благородный…»
Голос был очень тихим, полным хрупкого, почти робкого ожидания и в то же время — глубокой, выстраданной нежности.
«…Не покидай меня».
Ань Пин невольно затаил дыхание. Двое в комнате стояли друг против друга, а резной абажур отбрасывал переливчатые тени, словно все стены покрыты золотыми листьями гинкго.
В тот миг светильник погас, люди замерли, а комнату заполнил лунный свет.
Порыв ветра с шумом распахнул входную дверь.
Ань Пин резко открыл глаза.
Оказывается, он задремал на кровати.
Ань Пин был в замешательстве. Виденное во сне напоминало его первое вторжение в брачную комнату, но в то же время было совершенно иным. Вся комната в свете красных свечей словно дышала глубокой любовью и нежностью.
Но чем больше он вспоминал, тем больше ощущал какую-то странность, скрытую в этом зрелище.
Фонарь за окном потух неизвестно когда, дверь распахнулась настежь, внутрь врывался леденящий ветер. Ань Пин вздрогнул, поднялся, чтобы закрыть её, и увидел, что храм целиком погрузился во тьму. Старинные постройки утонули в ночи, лишь смутно виднелись красные балки.
Неописуемо жутко. Ань Пин вздрогнул и поспешил захлопнуть дверь, как вдруг неподалёку раздался грохот — будто что-то упало. Он хотел закрыть глаза и не обращать внимания, но то ли из любопытства, то ли по смутному предчувствию, собрался с духом и пошёл на звук.
Дверь той комнаты оказалась раскрыта.
Ань Пин достал телефон, включил фонарик и осветил пространство. Комната была небольшой, с белыми стенами и серым кирпичным полом, почти без мебели, можно даже сказать — аскетичной. Лишь у одной стены стоял стол, на котором лежали фрукты и курильница, — видимо, подношения поминальной табличке.
Похоже, ветер распахнул дверь, табличка упала на пол — и раздался тот самый звук. Ань Пин выдохнул с облегчением. Ничего удивительного, что в храме Чэнхуана есть подношения. Он подошёл, чтобы поставить табличку на место, и при свете фонарика взглянул на надпись.
В тот же миг леденящий ужас поднялся от основания позвоночника, затопив всё тело. Ань Пин остолбенел, потрясённый, не в силах пошевелиться.
Внезапно в небесах грянул гром, сверкнула молния, и тотчас обрушился ливень. За дверью взвыл ураган, тени деревьев заметались в безумии.
Гроза с ливнем зимой — явление редкое, но Му Гэшэн сказал, что ночью пойдёт дождь, и вот, в полночь, он обрушился потоками.
Сквозь шум послышался щелчок, и затем зажёгся огонёк. Ань Пин наконец очнулся, поспешно поставил табличку на место и вышел за дверь. В дальнем конце галереи, у главных ворот храма, на пороге сидел и курил У Бию.
Под воротами горел фонарь. В его свете Ань Пин разглядел трубку «Гуван» в руках юноши.
Тот курил медленно, с непривычным спокойствием. В этой редкой тишине, сквозь дымку и пелену дождя, Ань Пин вновь словно увидел утончённый и статный образ из прошлого.
Тот человек тоже выкурил трубку, а затем пошёл навстречу жизни и смерти.
_____
— Романтический дух в конце концов смоется дождём и унесётся ветром.
У Цзысюй стоял в конце длинной улицы. Вдали чёрные тучи давили на город, оглушительно грохотали пушки.
— Скоро помрём, а ты, мать твою, тут ещё в поэзию ударился. — Сун Вэньтун пил вино, сидя на карнизе крыши. — Такой патетичный.
— Не похоже на слова, которые обычно говоришь ты, Второй брат, — У Цзысюй держал в руке трубку, меланхолично стоя под дождём. Сейчас он вновь выглядел нефритоволиким господином — не таким истеричным, как в драке с Сун Вэньтуном, и не таким беспомощным, как в споре с Му Гэшэном. Словно несколько дней назад он ненадолго снова стал юношей, а теперь, перед лицом несметных войск, вновь обрёл изящное и величавое достоинство Учан-цзы.
Неподалёку находился тот самый перекрёсток, где была запечатана Лестница Инь-Ян. В такт пушечным залпам за стенами земная твердь содрогалась странными толчками. Внезапно молния рассекла ночную тьму, раздался грохот, земля треснула, а из глубоких недр донёсся рокот, подобный ржанию десяти тысяч коней.
Ливень обрушился стеной.
У Цзысюй чиркнул спичкой, зажёг трубку и устремил взгляд на чёрную прорву на перекрёстке.
— Началось.
Сун Вэньтун спрыгнул с крыши, обнажил клинок и встал впереди, низким голосом бросив:
— Делай своё дело.
У Цзысюй хлопнул его по плечу, развернулся и направился к противоположному концу длинной улицы. За его спиной топот копыт нарастал, приближаясь. Сун Вэньтун взревел, и с земли взметнулся дугой гигантский сверкающий клинок — словно вторая луна на земле. Винная фляга разбилась о камни, звуки скрещивающегося оружия сплелись в неразбериху, воздух тут же наполнился едким запахом крови.
У Цзысюй не оглянулся. Твёрдым шагом он дошёл до противоположного конца улицы и выпустил первую затяжку в дождливую ночь.
Тем временем на стенах и у их подножия уже высились горы трупов и растекались моря крови.
— Держаться! Спускайте раненых! Мёртвых уносите! Передним — подавлять огнём! Ни в коем случае не дать им забраться на стену! — Му Гэшэн орал уже осипшим голосом. Горло его было наполовину сорвано, он запрокинул голову, проглотив несколько капель дождевой воды, и, прицелившись, разнёс голову вражескому солдату, карабкавшемуся на стену. Его всего забрызгало кровью. Не успев вытереться, он зубами выдернул чеку гранаты и швырнул её вниз.
Враг напал внезапно. Оборона города шла уже сутки. Из трёх тысяч защитников осталось меньше тысячи. Перевес в силе был подавляющим, боеприпасы заканчивались. Все были на пределе. Но он должен продержаться. Лестница Инь-Ян откроется только этой ночью. Ему нужно продержаться до рассвета, чтобы дать Второму брату и остальным хотя бы призрачный шанс.
Если говорить только о победе, то мятеж воинов Инь мог стать отличным подспорьем. Впустить врага в город и, «предпочтя быть разбитой яшмой, чем целым черепком», героически погибнуть вместе с ним. Но он также отчётливо понимал, что ни защитники города, ни десятки тысяч вражеских солдат под стенами не ровня Войску Инь.
Стоит впустить врага в город, и итогом станет лишь полное истребление, а поглотив ещё большую одержимость, воины Инь… Тогда уже не останется никого, кто мог бы их остановить. Воины Инь хлынут из города, и вот тогда четыре стороны света постигнет подлинное всеуничтожающее бедствие.
Возможно, именно такого конца и ждали Семь Школ: использовать демоническую силу, чтобы очистить беспокойные реки и горы, вывести яд ядом, полностью перевернуть небо и землю, а затем, когда обе стороны лишатся последней капли крови, Семь Школ вмешаются и переустроят мир людей.
Расчётливо, что и говорить. Для Семи Школ это действительно оптимальное решение. Да и для власть имущих, пожалуй, нет выбора лучше. Но он — не мог позволить. Му Гэшэн вытер с лица дождь и горько усмехнулся. Он и вправду не годился в Тяньсуань-цзы. Он был просто самым заурядным солдатом. Он не мог сидеть сложа руки и ждать, пока город падёт, и тогда в глубине континента не останется больше опасных рубежей, которые можно защитить. И уж тем более не мог смотреть, как воины Инь поднимутся повсюду, и тогда живые существа погрузятся в пучину страданий, а на тысячи ли вокруг забелеют непогребённые кости, и берега Реки Забвения наполнятся неупокоенными душами.
Он заботился о судьбе своей страны, каждого её города и каждой пяди земли. Он считал жизни своих соотечественников, старых и малых. У него не было безразличного к всему мужества, и он не мог, отрёкшись от шести корней, бесстрастно взирать на этот мир людей.
На стене свистели пули. Защитники у ворот почти что телами сдерживали натиск.
— Докладываю! — Солдат, примчавшийся во весь опор, крикнул Му Гэшэну, задыхаясь: — Начальник штаба велел передать вам! Южные ворота не удержать!
— Перебросить туда последний запас пороха! — рявкнул Му Гэшэн. — Скажи ему, пусть подтянет штаны и держится любой ценой!
В старом городе было четверо ворот. В прошлом году командующий Му, проявив дальновидность, приказал заложить одни. Оставшиеся трое… несколько дней назад Му Гэшэн заставил Сун Вэньтуна в авральном порядке завалить ещё одни. Оставалось двое: на востоке и на юге города. Перед битвой Му Гэшэн отдал приказ: умереть, но ни одни ворота сдавать нельзя.
Не успел отзвучать ответ, как в Му Гэшэна полетела шальная пуля. Уклониться было некуда, но вдруг сбоку на него бросился кто-то, прижав к земле своим телом. Когда Му Гэшэн отодвинул его, рука стала липкой от крови. Сверху летели песок и камни, все в грязи и пыли. Он на мгновение замер, а затем узнал того, кто его спас.
— Сяо Фэнцзы?! Кто, чёрт возьми, разрешил тебе идти в армию?! Тебе ведь всего четырнадцать?!
— Господин Му… — Сяо Фэнцзы, весь в крови, дышал с хрипом. — Нет, не так… теперь полагается звать «товарищ командир».
— А родители твои?! — Му Гэшэн закричал, теряя самообладание. — Ты пришёл сюда умирать, а кто тогда присмотрит за твоей младшей сестрой?!
— Наша семья всегда была обязана вам милостью. Чиновника, что силой отобрал наш дом, вы прогнали. Когда отец тяжело заболел, семья Чай помогла, приютила… Вы и господин Чай не ушли… Отец сказал, что человек должен помнить добро…
Я с детства за вами бегал. Когда приходили хулиганы, чтобы притеснять наш квартал, вы вели нас и прогоняли их. А теперь пришли большие хулиганы, чтобы отобрать наш город… Конечно, я пойду за вами… за вами, чтобы прогнать и их…
Сяо Фэнцзы выплюнул кровь, схватил руку Му Гэшэна и, прерывисто смеясь, прошептал:
— Одежду, что вы тогда заказали в нашей лавке… я отнёс в «Ешуй Чжухуа»… Жаль, в тот вечер все веселились, а вы так и не пришли на пир в свою честь… Ничего… Когда победим… тогда вместе выпьем праздничную… Наденете сшитый мной халат… будете очень важным…
Му Гэшэн вытер кровь с лица.
— Не говори. Я отправлю тебя на перевязку.
Он передал Сяо Фэнцзы тому самому связному, что примчался верхом. Полевой госпиталь был недалеко в городе.
— Держись, парень, — прошептал он, прижимая рану Сяо Фэнцзы. — Когда я вернусь, устрою праздничный пир и разорим весь «Ешуй Чжухуа».
Пороховой дым стоял повсюду, ни у кого не было ни мгновения передышки. Му Гэшэн развернулся и ушёл. На покрытой телами лестнице не было видно ступеней. Он, переступая через останки боевых товарищей, вновь поднялся на вершину стены, утопающую в горах трупов и морях крови.
Связной с Сяо Фэнцзы поскакал во весь опор и доставил того в полевой госпиталь. Навстречу вышел залитый кровью Чай Шусинь.
— Передайте мне.
Он снял Сяо Фэнцзы с лошади. Связной тотчас умчался прочь. Чай Шусинь внёс его в палатку, навстречу хлынул запах крови, кругом стонали и кричали от боли.
— Брат! — Девушка, помогавшая в качестве санитарки, увидев человека в руках Чай Шусиня. Её глаза тут же покраснели от слёз, но она помогла уложить Сяо Фэнцзы на свободное место. — Господин Чай… его раны… есть ли надежда?
За эти два дня девушка повидала больше смертей, чем иной человек за несколько жизней. Она не спрашивала «тяжело ли он ранен», пытаясь смягчить вопрос, а сразу спросила «есть ли надежда». Если можно спасти — спасать. Если нельзя — быстрый конец лучше долгой агонии. Она без устали вытаскивала одного мёртвого за другим. У неё ещё оставались силы, чтобы достойно вынести своего брата.
Чай Шусинь взглянул на неё, взял аптечный ларчик и тихо сказал:
— Всё будет хорошо.
Девушка тут же расплакалась, но, боясь помешать Чай Шусиню ставить иглы, убежала к другим раненым, тихо всхлипывая в рукав.
Вой ветра, шум дождя и грохот выстрелов сливались в оглушительный рёв. Крупные капли ливня барабанили по палатке, шальные пули взрывались неподалёку.
Палатка ходила ходуном, но рука Чай Шусиня, державшая иглу, оставалась непоколебимо твёрдой. Спокойно он очистил рану, извлёк осколки, остановил кровь и наложил швы. Наконец он сказал девушке:
— Кажется, осталось ещё немного трав. По старому рецепту, добавь сушёную цедру мандарина и ревень, приготовь отвар и дай ему выпить.
Девушка поспешно кивнула и выбежала из палатки. Чай Шусинь посмотрел на Сяо Фэнцзы:
— Твоя сестра ушла. Если больно — можешь кричать.
Сяо Фэнцзы простонал:
— На улице дождь… скажите ей, чтобы потеплее оделась…
— Хорошо. — Чай Шусинь проверил его пульс и спустя мгновение спросил: — Как дела на стене?
— Я не очень понимаю… но многие умирают, не успев добраться до госпиталя… все сражаются насмерть…
— …А Му Гэшэн?
— Товарищ командир Му в порядке, немного ранен, но держится…
— Понял. — Чай Шусинь тихо произнёс: — Ты молодец.
— …Вам холодно?
— Со мной всё в порядке. — Чай Шусинь снял свой верхний халат и накрыл им Сяо Фэнцзы. — Ты отдыхай. Я с тобой.
За те короткие мгновения, что они говорили, его рука непрестанно дрожала, и дрожь эта была сильнее, чем пульс раненого.
_____
По обеим сторонам длинной улицы стояли винные кувшины. Из Лестницы Инь-Ян хлынули воины Инь, но так и не смогли переступить черту, обозначенную кувшинами. Войско заполнило всю улицу. Сун Вэньтун, опьянённый убийством, сносил головы, словно резал тыквы и капусту. Воины Инь, обезглавленные клинком «Шихун», мгновенно обращались в сизый дым и рассыпались в прах. Одежды Сун Вэньтуна почти полностью побелели от пепла, но тут же проливной дождь смыл его прочь.
Призрачных воинов становилось всё больше. Хотя они заранее поместили монеты-обереги Горного Духа в винные кувшины, создав формацию, одной улицы, в конечном счёте, недостаточно, чтобы надолго сдержать армию. Перекрёсток был слишком узок. Воины Инь, не имея возможности рассредоточиться, стали взбираться на плечи и головы друг друга, вздымаясь в воздух. Слой за слоем, доспехи складывались в гигантскую, необъятную бронзовую стену.
Кто-то протрубил в рог, и воины Инь издали хриплый рёв.
Сун Вэньтун холодно наблюдал за этим дьявольским воплем. Он закусил прядь мокрых волос, все мышцы тела напряглись, кости издали резкий треск. Наконец он повертел шеей — и будто вырос на целую голову. Он скинул верхнюю одежду. Пот и жар безостановочно сочились из его пор; дождь не мог даже приблизиться к нему, испаряясь в воздухе.
Это была тайная техника Пэнлай — «Снежное горение». Он провёл в Павильоне Мечей целых три года, чтобы постичь её. Метод, регулирующий кости и конечности через циркуляцию меридианов, выжимающий человеческий потенциал до предела. В день, когда он овладел ей, шёл снег. Он закопал в землю семя и, завершив цикл дыхания, увидел, как на снегу расцвёл лотос.
Он медленно дышал, всё тело готовилось к предельной нагрузке. Но одной тайной техники было мало. Высшее мастерство требует высшей внешней силы — унаследованного семьёй Мо искусства клинка «Шихун». Этот клинок ведёт начало от Паньгу, расколовшего небо и землю. Его ударом можно рассечь даже инь и ян.
В ухе прозвучал знакомый голос:
«Когда этот клинок в руках, ничто не способно остановить человека из семьи Мо».
— Как же без тебя на таком празднике жизни, мама. — Сун Вэньтун усмехнулся образу в памяти, затем запрокинул голову, сделал долгий выдох, а после с рёвом рванулся вперёд, словно стрела, выпущенная из лука. Винные кувшины вдоль улицы один за другим взрывались. Крепкое вино, смешавшись с ливнем, подхватило Сун Вэньтуна и вознесло в воздух, словно приливная волна. Он выжал из себя все силы до капли, выхватил клинок и нанёс невероятно мощный удар.
Прекрасный и яростный замах прочертил в воздухе безупречный круг. Свет клинка ударил в бронзовую стену — словно закат, погружающийся в реку, поднял чудовищные волны. Груды воинов Инь рассыпались в мгновение ока, с воем обращаясь в прах. Сун Вэньтун, истощённый ударом, повалился на землю, неуклюже поднялся, опираясь на клинок, и заревел:
— У Не!!!
— Неучтивый сопляк! Называй Нас Владычицей Тайсуй! — Алая молния вырвалась из Лестницы Инь-Ян, пронеслась сквозь толпы и с тыла взорвала строй воинов Инь. У Не сражалась на ходу, быстро пробилась сквозь окружение и швырнула цветочный шар:
— Лови, малыш!
Шар взлетел в воздух. Сун Вэньтун ударил по нему с лёту, отправив прямиком в конец длинной улицы.
Тот упал и лопнул, превратившись в огромный алый барабан. Ливень бил по натянутой коже подобно топоту десяти тысяч копыт.
У Цзысюй стоял перед барабаном, поднял взгляд и медленно выпустил последнюю затяжку.
Он отбросил трубку и запрыгнул на поверхность барабана.
____
Ань Пин увидел, как У Бию отбросил трубку, поднялся и шагнул в стену ливня. Издалека доносился глухой бой.
Он выбежал за дверь и обнаружил, что посреди улицы неизвестно когда появился огромный барабан.
У Бию взлетел на его поверхность. Парень изогнулся в танцевальной позе под дождём, сложил руки в начальную позицию.
Неподалёку стоял Му Гэшэн. С пипой в руках он посмотрел на юношу вдалеке и неспешно запел —
И в тот же миг шум дождя прекратился. Небо и земля погрузились в безмолвие.
___
У Не приняла на себя натиск воинов Инь. Сун Вэньтун вырвался из толпы и вбежал в «Гуань Шаньюэ» по соседству с улицей — в эту ночь двери и окна музыкального павильона были распахнуты настежь, а на верхней террасе рядами стояли стойки с цинями, пипами и другими инструментами. Сун Вэньтун схватил одну из пип и защипнул струны под проливным дождём.
Серебряный сосуд разбивается — брызги воды;
Железная конница выступает в атаку — звон скрещённых клинков и копий.
Му Гэшэн смотрел на У Бию.
Сун Вэньтун смотрел на У Цзысюя.
Пипа звенела и жужжала в диссонансе, словно рвался шёлк. И с земли вознёсся напев:
Кто сказал, что у нас нет одежды?
Вот наш наряд: красная парча и белый саван!
Кто сказал, что у нас нет слов?
Мы сожгли тысячу книг и стихов!
Кто сказал, что нам нечего петь?
Мы споëм долгий поминальный плач!
Кто сказал, что нет войны?
Пустая казна, погублено войско!
Человек на барабане парил в стремительном танце, яростном и прекрасном, будто меч, пробивающий строй, словно шёлковая лента, обвивающая палец. Несокрушимая убийственная сила и захватывающая дух красота слились воедино, неся в себе тяжесть, что сдвигает горы, и лёгкость парящего журавля. Когда танцор взметнулся ввысь, подобно обнажаемому лезвию, воздух вокруг словно сгустился и стал осязаем. И на небе, и на земле не было никого, кто не подчинился бы.
Это был не просто танец смертных. Это было величайшее искусство школы Инь-Ян, потрясающее мир — ритуальный танец «Цзянцзюнь Нуо».
Школа Инь-Ян может повелевать духами и призраками, и с трубкой «Гуван» в руках способна даже Князей Преисподней заставить слушаться приказов. Однако перед лицом десятков тысяч воинов Инь, которых и десять Князей Преисподней не в силах обуздать, противостоять им поможет лишь древний танец, давно утерянный школой Инь-Ян — «Цзянцзюнь Нуо», танец Генерала, изгоняющего зло.
— «Цзянцзюнь Нуо» утрачен уже как несколько столетий. — В тот день у ворот Чэнси У Цзысюй с недоверием смотрел на У Не. — В последний раз он являлся миру, когда Ланьлин-ван исполнял в войсках музыку «Прорыва строя». Неужели вы, Владычица, всё ещё храните это высшее искусство?
— Мы в Фэнду живём без малого тысячу лет, не только годы накопили. — У Не подбросила цветочный шар. — Видал представление «Ста искусств» на ярмарке духов? Танец на двенадцати ярусах, что Мы исполняем, на самом деле часть «Цзянцзюнь Нуо».
Танец Нуо, также известный как танец жертвоприношения. В древности люди надевали маски Нуо, что означало приглашение божеству вселиться в тело, и затем, повинуясь его сознанию, начинали танцевать, дабы явить божественную волю Поднебесной. Позже, когда возникла школа Инь-Ян и начала изучать искусство призыва духов и управления призраками, она внесла Танец Нуо в сокровищницу знаний, передававшуюся сотни поколений. А самым прекрасным и смертоносным среди них был танец «Цзянцзюнь Нуо».
Поле брани — место, где собираются мириады призраков, ничуть не уступающее западным воротам. В те годы, когда предок школы Инь-Ян создал танец изгоняющего зло генерала, «Цзянцзюнь Нуо», он заимствовал силу бога войны, чтобы рассеять энергию злобы и одержимости, накопленную на поле боя. Раз начавшись, этот танец покорял десять тысяч призраков. Однако сам бог войны являлся существом, убивавшим бесчисленное множество. Начать танец, призывая такое божество, неизбежно означало навлечь на себя сокрушительную пагубную ци. В прошлые поколения несколько Учан-цзы погибли насильственной смертью, исполнив Танец «Цзянцзюнь Нуо», и в итоге это высшее искусство постепенно было утрачено, не появляясь уже сотни лет.
— Чтобы выучить этот танец, ты должен быть готовым умереть. — Говорила У Не У Цзысюю. — Аура гибели, дух, пронизывающий всё вокруг, сердце, взирающее свысока на всё сущее, и воля идти на смерть. Только так можно станцевать этот сотрясающий мир танец. Конечно, Мы тоже не станем просто смотреть на гибель потомка. — У Не внезапно усмехнулась. — Во времена Сражающихся царств один музыкант видел этот танец и, потрясённый до глубины души, сочинил мелодию под названием «Без одежды». Исполненная как аккомпанемент танцу, она способна ослабить его убийственную ауру.
Но эту мелодию утратили даже раньше самого танца. Мы тоже не слышали её полностью, а лишь на основе некоторых фрагментов, сохранившихся с тысячелетней давности, сочинили новую версию. Позже, распивая вино, Мы пропели её, и собутыльник помог сложить стихи.
В семье Мо эта мелодия всё ещё передаётся. Когда воины Инь вырвутся наружу, победа будет зависеть от вас двоих.
Сун Вэньтун водил пальцами по струнам, словно направляя в атаку тысячи войск и десять тысяч коней. Пять струн звенели, как стальные клинки.
Его пальцы источали убийственную ауру, звуки циня, будто острые лезвия, рассекали завесу дождя. Однако это не могло длиться вечно, и струны вскоре лопнули. Но на террасе «Гуань Шаньюэ» заранее были расставлены ряды музыкальных инструментов. Стойки выстроились ярус за ярусом. Стоило ему извести один, как он тут же хватал новый. Он не был большим знатоком музыки, некоторые инструменты даже никогда не держал в руках, но едва касался их — и мелодия изливалась наружу. Тётя Чжао не лгала: эта мелодия — наследие, давно впитавшееся в плоть и кровь.
Мелодия «останавливающая убийство убийством» — любой, в чьём сердце есть дух войны, сможет запомнить её звучание!
Ань Пин стоял под дождём и смотрел, как Му Гэшэн во весь голос поёт:
Сколько раз в опьяненье на клинок взирал?
Без числа красавиц покорял!
Сколько раз в железный доспех облачался?
В зеленых горах кости остались!
Звуки циня гремели. Сун Вэньтун отшвырнул последний инструмент, обнажил клинок и, ударяя им по столбу, запел:
За службы, славу, злато — всë прах!
Правду и ложь в летопись пишут одной строкой.
В речах рыболова и дровосека старый мир.
Мгновенье пышности утра —
Десять тысяч костей иссохли в пыль!
В расцвете — страждет народ; в упадке — страждет народ;
Вздымаясь и падая, скажи — кто Поднебесной правит?
Тысячи осеней, десять тысяч поколений, в чём вина ребёнка?
____
«Песня о сборе шелковицы» («采桑子») китайского поэта эпохи Цин Налань Синдэ.
Кто вторит старинным печальным мотивам?
Ветер не стихнет, и дождь не уймëтся.
Тонет в ночи огонёчек лампады...
Что за тревога меня волнует?
Наяву скучаю, во хмелю тоскую.
Даже во сне я мост Се не увижу.
宁为玉碎，不为瓦全 (nìng wéi yù suì, bù wéi wǎ quán) — «Лучше быть разбитой яшмой, чем целым черепком».
六根俱净 (liù gēn jù jìng) — «[когда] шесть корней полностью очищены». Буддийский термин. Шесть корней (глаза, уши, нос, язык, тело, ум) — источники восприятия и, следовательно, страдания. «Очистить» их — значит достичь отрешенности.
«既见君子，不我遐弃» (jì jiàn jūnzǐ, bù wǒ xiá qì) — «Теперь, когда я встретила тебя, господин, не покидай меня». Строка из классической «Книги Песен» (《诗经》), жена ждёт мужа с войны и мечтает о его возвращении.
«风流总被雨打风吹去» (fēngliú zǒng bèi yǔ dǎ fēng chuī qù) — «Романтический дух/ветренная слава в конце концов размоется дождём и унесётся ветром». Цитата из поэмы Синь Цицзи (辛弃疾) «Вечная радость. Прогулка в Утуне» (《永遇乐·京口北固亭怀古》). Выражает бренность славы, героизма и былого величия перед лицом времени и разрушения.
傩舞 ( nuó wǔ) Танец Нуо - Ритуальный танец-изгнание злых духов в китайской традиции. Танец особенно развит в провинциях Южного Китая (например, у народности Маонань) и известен также в Тайване и Корее. Если погуглить - в ютубе много стильных тики-токов с танцорами такими мрачными и готишными под ревущую сону.
岂曰无衣… — Существует реальное стихотворение «Без одежды», было оно солдатской песней, но автор использует только первую строчку из него, в той же стилистике продолжая уже самостоятельно.
兰陵王 (Lánlíng Wáng) — Ланьлин-ван. Историческая личность периода Северной Ци (VI в. н.э.).
兴，百姓苦；亡，百姓苦 (xīng, bǎixìng kǔ; wáng, bǎixìng kǔ) — «В расцвете — страждет народ; в упадке — страждет народ». Знаменитая строка из песни юаньского драматурга Чжан Яньхао (张养浩).
http://bllate.org/book/14754/1612238
