Готовый перевод Red and White Wedding / Красно-белая свадьба: Глава 54

Они переглянулись и прочли в глазах друг друга потрясение.

— Дай-ка я осмыслю. — Му Гэшэн поднял руку, останавливая Чай Шусиня. — Мы пришли в Башню-Мираж за оракульными костями Пань Гэна. Войти на верхний ярус мне сказал ты, открыть дверь — тоже твой способ. А в итоге мы попадаем в воспоминания Наставника.

Это случайность или чей-то умысел?

— Случайность вряд ли. — Му Гэшэн продолжил рассуждать вслух. — Скорее всего, это Второй подстроил. Но откуда у него воспоминания Наставника?

Ответ очевиден: хозяин Обители Гинкго велел ему так поступить.

— Значит, Второй, скорее всего, тоже видел их, — пробормотал Му Гэшэн.

Судя по характеру Сун Вэньтуна, даже если учитель запретил бы ему заглядывать, он бы всё равно докопался до сути. А раз уж заглянул — значит, решил сохранить это воспоминание именно здесь, в месте, где хранится наследие Линшу-цзы.

Словно для того, чтобы много лет спустя они вдвоём пришли сюда и снова открыли его.

В представлении Му Гэшэна Сун Вэньтун был самым беззаботным человеком в Обители Гинкго. Мир мог хоть перевернуться — он всё равно жил бы себе припеваючи, а потом спокойно отдал бы концы, ушёл бы, не оглядываясь, и другим бы пришлось за ним могилы убирать.

Трудно вообразить, что этот человек много лет назад оставил здесь воспоминание и до самой смерти хранил молчание.

Это явно не в стиле Второго. Будь это просто воспоминание, он бы, конечно, с радостью поделился со всеми — давайте, мол, вместе посмотрим, какой наш учитель в молодости был чудак.

Но он не сделал этого. Наоборот, торжественно запечатал запись в святая святых, рассказал Чай Шусиню, как открыть дверь, да ещё и отремонтировал Башню-Мираж, проложив им путь.

Это явно ловушка, много-много лет назад подстроенная хозяином Обители Гинкго, переданная через Сун Вэньтуна и теперь, сквозь толщу лет, попавшая к ним в руки.

— Чую недоброе, — Му Гэшэн потёр переносицу. — Обычно Наставник говорил прямо. А если он затевает такие многоходовочки, чтобы доставить нам весточку, хорошего не жди.

Чай Шусинь хмыкнул.

— Будем смотреть дальше? Если нет, я могу развеять эту иллюзию.

— Конечно, будем, — Му Гэшэн собрался. — Раз уж пришли.

Сколько они ни общались, о прошлом хозяина Обители Гинкго им не было известно ровным счётом ничего.

И уж тем более они не ожидали, что он выходец с Пэнлая.

— Связи между Семью Школами — хоть режь — не распутаешь. — Му Гэшэн покачал головой и усмехнулся. — А вообще, меня давно мучает любопытство: сколько же наставнику лет на самом деле? Раз уж выпал случай, посмотрим, не прикидывался ли он стариком, который только делал вид, что старше, чем есть.

Чай Шусинь:

— Теперь и ты такой же.

Му Гэшэн:

— Кто бы говорил.

Мо Цинбэй восьми лет от роду поступил на Пэнлай. В двадцать лет завоевал первое место на состязании мечников.

Современный глава школы Пэнлая об этом своём ученике говорил лишь: «несравненный талант».

По правилам Пэнлая, победителям состязания мечников дозволялось одну ночь провести в Сокровищнице свитков.

В Сокровищнице Пэнлая книг — тьма тьмущая, собраны все величайшие учения Поднебесной, а также множество тайных искусств и древних истин, погребённых в истории. За пять шичэней вошедший мог прочесть всё что угодно — иными словами, в эти пять часов он владел всем миром.

Сокровищница открывалась раз в десять лет, и каждый вошедший в неё становился гением, потрясшим мир.

Но Мо Цинбэй оказался единственным исключением.

В тот день этот гений, прихватив кувшин с вином, развязно ввалился в Сокровищницу. Не прошло и пяти шичэней, как его вместе с кувшином вышвырнули наружу, мертвецки пьяного. Он провалялся на каменных ступенях до рассвета.

Проснувшись, юноша, ещё не протрезвев, утёр рот, наполнил кувшин вином, оседлал синего быка и уехал прочь.

И тем же днём покинул Пэнлай навсегда.

Уже в полдень с Пэнлая разнеслась весть: ученик главы школы Мо Цинбэй отныне изгоняется с горы.

Все его достижения аннулированы, он отправляется в мир людей.

Пролетело несколько лет, зима сменилась весной, а за ней потянулись долгие годы.

Юноша, не утративший своего блеска, несколько раз менял обличья, скитался по свету, иногда с азартом появлялся при дворе. Он знался с людьми всех сословий — с ремесленниками и торговцами, крестьянами и книжниками. Бывало, валялся на телеге с соломой, греясь на солнышке, а бывало, в дождь и слякоть спорил об искусстве меча. Он опирался на перила в переулках цветов и песен, указывал на державу, потрясал владык — в белых одеждах простолюдина, а по сути — князь среди смертных.

В гневе — бился на мечах, в печали — играл на свирели. Не походил на изгнанного бессмертного, а скорее на гостя в мире людей.

Му Гэшэн сидел в винном заведении, лузгал семечки и комментировал:

— Это которая по счёту его пассия?

Чай Шусинь налил себе чаю.

— Уже не помню.

— Даже ты забыл! — Му Гэшэн закачал головой и отряхнул ладони от шелухи. — Столько лет наставник шлялся по миру — одних только возлюбленных хватит на несколько жизней вперёд. Неудивительно, что в Обители Гинкго он вёл такую уединённую жизнь. Если бы всех его женщин туда поселить, храм Байшуй превратился бы в Девчоночье царство.

Чай Шусинь хладнокровно прикинул количество и изрёк:

— Не поместились бы.

Му Гэшэн едва не поперхнулся чаем.

— Ничего себе! Тут, наверное, целый гарем с тремя дворцами и шестью палатами нужен.

— Красота быстротечна, всего лишь мимолётное наслаждение. — Чай Шусинь снова налил ему чаю. — Наставник на днях ходил на могилы.

— Не тот ли это случай, когда он навещал брата, с которым лет сорок назад бился на горе Хуашань?

— Один из них. Ещё он ходил к могиле той целительницы, которую спас, когда только спустился с гор.

Му Гэшэн вспомнил. Когда Мо Цинбэй только вступил в мир людей, он спас одну женщину. Они подружились, а позже та прославилась на всю Поднебесную и стала великим лекарем.

Говорили, что они друзья, но она так и не вышла замуж до конца своих дней.

Встреча на всю жизнь определила её судьбу, её черные пряди стали седыми, а он всё ещё был полон жизни и блеска.

Му Гэшэн сказал:

— Я даже не могу сказать, наставник — человек с сердцем или безжалостный.

Чай Шусинь бесстрастно заметил:

— Просто они шли разными путями.

— Тоже верно. — Му Гэшэн отхлебнул чаю. — Тех, кто поймёт тебя на жизненном пути, за всю жизнь — единицы.

Он посмотрел в окно.

—Уже Дахань. Великие холода.

Мо Цинбэй провёл в миру сто лет. Номинально он был исключён из Пэнлая, но охраняющий гору барьер не мог его остановить, у него были свои способы.

Каждый год в Дахань он возвращался на Пэнлай.

Шёл к Яшмовой террасе, ловил несколько рыбин, чтобы разнообразить стол, проверял, не вырос ли низкорослый младший брат, прогуливался по сосновому лесу, бамбуковой роще, а в конце заглядывал на склад — утащить чего-нибудь на пропитание в следующем году, считая это новогодними гостинцами от учителя.

И ещё — повидать одного человека.

На озере качалась маленькая лодка. Мо Цинбэй с шестом в руках, на голове бамбуковая шляпа, в зелёном халате и деревянных сандалиях, на поясе — кувшин с вином.

— ...На Севере объявился талант, вся столица зачитывается его стихами. В Цзиньлине у новой цветочной королевы — чудная игра на пипе. У шуйской вышивки новый узор появился. А тот господин Ван, который со мной вместе служил, вышел в отставку, дома с внуками сидит, гляжу — ещё лет десять-пятнадцать проживёт. Ах да, в этом году на Дунтинху крабы выросли на славу, я тебе немного привёз.

Он пнул стоящую в лодке бамбуковую корзину, и оттуда послышался шорох крабьих клешней. Видно, каким-то образом ему удалось довезти их живыми.

На лодке стояла красная печь, в медном котелке варилась уха. Один человек обмахивал огонь веером из листьев аира и улыбался:

— Гляжу, год у тебя выдался шумный.

— Шум-то шумный, только как петарда — бах! — и всё, рассеялся дым. Хорошее быстротечно. — Мо Цинбэй отбросил бамбуковый шест, вытянул леску и выловил форель. — А у тебя тут хорошо. Любую рыбу поймать можно. Я слышал, под этим озером спит Кун? Это правда или нет?

— Правда. Если в ясный день придёшь, может, и поймаешь Вэньяо. — Собеседник приподнял медную крышку. — Уха готова.

Мо Цинбэй пододвинулся.

— Постная водичка. Я всего раз в году приезжаю, а ты меня этим потчуешь?

— Не говори обо мне. Я сам раз в году покидаю Павильон Меча.

— Ты что, девушка на выданье? Собираешься замуж?

— Не хочешь — вылью.

— Погоди-погоди...

Юноша, сидевший в лодке вместе с Мо Цинбэем, был одет в простую холщовую одежду. Он был спокоен, благороден и нежен.

Озеро, где они рыбачили, находилось на вершине горы, над морем облаков. Круглый год там не прекращался снегопад, холод пробирал до костей. Оба были одеты в лёгкую одежду, но никто не мёрз.

Мо Цинбэй попробовал уху.

— Всё такое же мастерство никудышное.

— Раз в году готовлю, понятно, что не очень.

— Мы знакомы уже больше ста лет. Я в миру сто лет, а ты хотя бы сто раз приготовил, и всё равно не научился?

— Не нравится — доедай и пошли мечами махать. Я тебе покажу, что значит «научился».

— Ладно, лучше я тебе покажу, как суп варить.

Мо Цинбэй познакомился с ним много лет назад. Можно сказать, их дружбе уже сто лет. Тогда он был новым учеником, только поступившим на Пэнлай, и выглядел ровно на свой возраст. Обычно все ученики тренировались с мечами на золотой вершине. На отдыхе он подслушал болтовню старших братьев о десяти живописных местах и восьми достопримечательностях Пэнлая. Самый старший из братьев говорил, что уже посмотрел девять из них, осталась только одна.

Последнее место называлось «Наблюдать за скакунами над морем облаков». Нужно было подняться на самую высокую вершину Пэнлая и, глядя, как клубятся облака, осознать, что время мчится, как белый скакун. Говорили, один из предков видел, как облачные валы несутся, словно десять тысяч коней, а когда очнулся, был как после долгого сна — приснились три жизни.

Мо Цинбэй, дослушав до середины, уснул. Не очень-то он понимал, что тут такого красивого. Большинство знаменитых мест на Пэнлае, по его мнению, не оправдывали названий — виды красивые, и названия красивые, но названия совсем не подходят к видам.

«Белый скакун проносится мимо щели», «Белые облака превращаются в серых собак» — ну посидел ты на вершине, посмотрел на облака, вздремнул маленько. Вместо вычурного «Наблюдать за скакунами над морем облаков» лучше бы назвали просто «Глядеть на собак свысока» — понятно и доступно.

Тогда он уснул и не услышал окончания рассказа старшего брата о том, почему же все эти годы никто не поднимался на самую высокую вершину Пэнлая.

Через полгода Мо Цинбэй, провинившись, был наказан. Ему не повезло, он вытянул худший жребий из всех возможных: идти в Павильон меча «Цзян гэ», наблюдать звёзды и записывать небесные явления.

Глядя на сочувственные взгляды братьев, он понял, что, когда уснул, пропустил что-то очень важное.

На вершине Пэнлая круглый год лежал снег. В снегу стоял Павильон меча.

Большинство учеников Пэнлая обучались фехтованию, но немногие могли войти в Павильон меча. Те, кто постигал Дао через меч, должны были обладать стойким духом, закалять тело, как закаляют клинок. Хозяин Павильона меча умер много лет назад, за всю жизнь у него было девять учеников.

Первый ученик сошёл с ума и погиб, второй — сошёл с ума и погиб, третий — сошёл с ума и погиб, четвёртый — сошёл с ума и погиб, пятый — сошёл с ума... и так далее.

Ну а младший ученик и вовсе был дурачком, сердце его не открылось учению. Хозяин держал его просто от нечего делать на старости лет, ради забавы, и в конце концов он пропал без вести.

— На Пэнлае много лет не было практикующих путь меча, вершина почти сто лет пустует. Говорят, там привидения водятся, — старший брат протянул ему огромную стопку книжонок в жёлтых обложках. — Это твои старшие сёстры обычно читают для развлечения, всё про Павильон меча и привидения.

Он хлопнул Мо Цинбэя по плечу, утешая:

— Но там много сюжетов про любовь человека и призрака. Может, тебе там судьба встретится.

У каждого своё призвание. Пэнлай хотя и занимался поисками бессмертия, но всё же не был школой Инь-Ян, и с духами имел дело нечасто. Мо Цинбэй за ночь проглотил всю стопку, набрал на кухне целую корзину чеснока и, с суровым видом, как древний герой, уходящий на верную смерть, отправился в горы.

Честно говоря, он не знал, что это за новая разновидность привидений описана в романах старших сестёр. Но по крайней мере одно он усвоил: благородный муж держится подальше от кухни, а привидения боятся чеснока.

Он не мог лететь на мече из-за наказания, поэтому карабкался на вершину целый день и целую ночь.

Наконец на вершине горы показалась высокая башня. Издалека она выглядела величественно и грозно, вблизи же казалась слегка обветшалой.

Он только подошёл, чтобы постучать, как дверь открылась сама собой. Высунулась бледная рука.

— Ты тот, кого прислал учитель?

Мо Цинбэй на днях как раз прочитал «Путешествие на Запад» и чуть не заорал: «А ну, какая нечисть?!» — но, услышав вопрос, ответил:

— Учителя похитили демоны, старший брат послал меня разведать путь.

— Я не про те бульварные романы.

Собеседник, кажется, понял, о чём он, и тихо рассмеялся. Он толкнул дверь, и перед Мо Цинбэем предстало изящное, благородное лицо.

— Судя по одежде, ты, должно быть, младший брат по учёбе. — Юноша слегка поклонился ему. — Я Хуа Бучэн, ученик Павильона меча.

_____

Цин Пин Юэ 清平乐 (qīng píng lè) — «Чистая радость», название поэтической формы (цы).

«как ни режь — не разрезать, как ни распутывай — всё равно путаница» 剪不断，理还乱 (jiǎn bù duàn, lǐ hái luàn) — строка из стихотворения Ли Юя (937–978).

Дахань 大寒 (Dàhán) — «Большие холода», последний из 24 сезонов китайского сельскохозяйственного календаря (около 20 января – 2 февраля). Праздник большого мороза.

青牛 (qīng niú) — Синий бык. Отсылка к Лао-цзы, который, по легенде, уехал на запад на чёрном быке. Символ ухода от мира, странствия.

谪仙人 (zhé xiān rén) — «изгнанный небожитель», «сосланный бессмертный». Так Ли Бо называли за его гениальность и отстранённость от мирской суеты.

花魁 (huākuí) — «королева цветов», победительница конкурса красоты в кварталах развлечений; также может означать самую популярную куртизанку.

鲲 (kūn) — гигантская рыба (кит) из классической даосской притчи «Свободное странствие» Чжуан-цзы, которая может превращаться в птицу Пэн.

文鳐 (wényáo) — мифическая летучая рыба, упоминаемая в «Шань хай цзин» («Книге гор и морей»).

Цзян Гэ это и есть 剑阁 (jiàngé) — павильон меча. Просто я иногда то иногда то пишу, иначе слишком много мечей на квадратный метр становится.

Сердце не открылось 心窍不开 (xīn qiào bù kāi) — «сердечные отверстия не открыты». В традиционной китайской медицине и физиогномике считалось, что у глупых людей «отверстия сердца» (каналы восприятия) закрыты.

黄纸小说 (huáng zhǐ xiǎoshuō) — «романы на жёлтой бумаге». Дешёвые народные издания, бульварное чтиво.

Хуа Бучэн 画不成 (Huà Bùchéng) — «Не могу дорисовать», «Рисунок не выходит», «Картина не получилась». Может вы уже забыли, это он был главой Пэнлая в молодости Гэшэна. Символизм прямых значений имён вместе с Мо- Не Бухай Винишко - Цинбэем очень важен в этой части.

http://bllate.org/book/14754/1612597