В первый день периода Становления Осени ветер приносит прохладу. Ещё через пять дней выпадает белая роса; ещё через пять дней начинают стрекотать цикады.
На десятый день Становления Осени следующего года Мо Цинбэй вернулся в Павильон меча.
В тот год от него приходило мало писем. Хуа Бучэн получал вести урывками и знал только, что тот ушёл с должности и скитался по свету. Однажды журавль вернулся вообще без перьев — в письме говорилось, что в последнее время было туго с деньгами, вот он и ощипал его, чтобы перья обменять на вино.
Этот человек, когда был на службе, постоянно рассуждал о способах обогащения. А тут ушёл с должности — но это же не конфискация имущества. Кто знает, куда он дел все свои богатства?
— Пожертвовал на помощь при засухе. — Мо Цинбэй сидел в беседке, пил вино и качал головой. — В Северном Китае засуха, повсюду трупы голодающих, народ на грани выживания.
Хуа Бучэн танцевал с мечом снаружи беседки, широкие рукава развевались на ветру. Закончив упражнения, он посмотрел на Мо Цинбэя, который пил вино внутри.
— А где твой меч?
— Заложил в ломбард. — Мо Цинбэй покачал кувшин с вином. — В моём нынешнем состоянии негоже браться за меч.
Хуа Бучэн помолчал, затем вложил меч в ножны.
— Я хотел спросить, не думал ли ты вернуться на Пэнлай.
Он сел рядом, налил себе чаю.
— Теперь вижу, что это невозможно.
Мо Цинбэй усмехнулся:
— С тобой легко говорить.
Хуа Бучэн пил чай очень медленно. Наконец он поставил чашку и проговорил неспешно:
— Ты должен понять: у бодхисатв нет ни печали, ни радости, бессмертные не спасают мир. Совершенствование нужно, чтобы возвыситься над мирской суетой. Ныне в Поднебесной великая смута. Если ты увязнешь в этом слишком глубоко, можешь не выбраться. В лучшем случае — потеряешь сто лет, в худшем — полностью разрушишь свою практику. Ты уже и меч не можешь поднять.
Мо Цинбэй запрокинул голову и допил вино, всё с тем же беспечным видом. Хуа Бучэн знал, что тот его слышит, и терпеливо ждал, пока он допьёт, ждал его возражений.
За сто лет общения Хуа Бучэн понял, что не сможет поколебать решение собеседника. Но ему нужна причина.
А Мо Цинбэй, раз уж посмел так открыто заложить свой меч, видимо, был уверен, что сможет его убедить.
Мо Цинбэй допил вино, вытер рот рукой и сказал:
— Сто лет я ждал, что ты задашь мне один вопрос. Но ты ни разу не спросил.
Хуа Бучэн понял:
— Ты о том, почему тебя тогда изгнали с горы?
Мо Цинбэй подбросил кувшин:
— Да.
_________
В ту ночь, когда Мо Цинбэй вошёл в Сокровищницу свитков, он не стал выбирать какие-то тайные трактаты, а взял с полки «Записки с расписных лодок Цзяннани», зажёг свет, налил вина и безмятежно наслаждался.
Все, кто входил в Сокровищницу испокон веков, сосредоточенно внимали, не смея расслабиться ни на миг. Мо Цинбэй был первым, кто решил там распить вино.
В конце концов учителю стало невмоготу смотреть на это, он поднял чересчур довольного ученика с пола и спросил, почему тот выбрал именно эту книгу.
Мо Цинбэй тогда уже был навеселе и, не подумав, ляпнул правду:
— Трактаты слишком мудрёные, напрягают. А эта — пикантная, доступная, хорошо идёт под вино.
Едва слова сорвались с языка, хмель как рукой сняло. «Попал», — подумал он и уже собрался что-нибудь наплести, чтобы выкрутиться, но заметил, что учитель не гневается и не таращит глаза, как обычно.
Тот помолчал, потом сказал:
— Ты двенадцать лет у меня в ученичестве, натворил кучу нелепостей. Такого безнадёжного, как ты, во всём Пэнлае не сыскать.
Он вздохнул.
— Как жаль, что от природы ты талантлив.
Мо Цинбэй:
— Ну что вы, учитель, слишком щедры на похвалу.
— Глупости прекрати. — Учитель встряхнул нефритовой метëлочкой. — Ты сегодня пил в Сокровищнице, впустую растратил великую удачу. Это твоя судьба. У каждого свой путь, никто не вправе принуждать. Но как твой учитель, я должен спросить тебя кое о чём.
— Спрашивайте, учитель.
— Все, кто входит в Сокровищницу, чего-то ищут: кто славы и чинов, кто удачи. — Старец взглянул на кувшин в его руке. — В самом твоём имени — вино, и по натуре ты пьяница. Когда чарка опорожнена, чего же ищешь ты?
Мо Цинбэй почесал затылок:
— Раз уж я в Пэнлае, усердно совершенствуюсь — не для того ли, чтобы обрести долголетие? Или можно искать что-то ещё?
— Способов обрести долголетие много. Оставить имя в истории — долголетие славы и чинов. Передать учение — долголетие мысли. Достичь Пути и вознестись — войти в обитель небожителей. Всё это — долголетие. На Пэнлае уже почти тысячу лет никто не достигал просветления и не возносился. Те, кто входит в Сокровищницу, уже не только о практике пекутся. У каждого своя судьба, ты можешь выбрать свой путь. Но ты должен понять: чего ты ищешь? Мудрецы древности все были одиноки, лишь пьяницам осталось имя в веках. Ду Кан пил вино и прославился своим мастерством. Жуань Цзи пил и прославился безумством. Ли Бо пил и прославился как небожитель. А ты какой славы ищешь?
На этот раз Мо Цинбэй молчал долго, потом сказал:
— Ученик не знает.
Учитель вздохнул, словно ожидал этого.
— С тех пор как основали Пэнлай, ты второй талант, входивший в Сокровищницу, но не знавший, чего ищет.
— Ученик глуп.
Учитель покачал головой:
— Скорее, ты не то чтобы не знаешь, чего ищешь, а ищешь слишком многого. Шесть корней нечисты, семь чувств не угасли. Ты уже совершеннолетний, тебе не место на Пэнлае.
Учитель взмахнул нефритовой метëлочкой.
— Спускайся с гор. Того, что ты ищешь, надо искать в мире людей.
______
— Вот так я и попал в мир людей на сто лет. — Мо Цинбэй развёл руками. — Все эти годы я думал: что же тогда имел в виду учитель, говоря, что я ищу слишком многого? Недавно я, кажется, понял. Что ни возьми: любование ветром и луной, слушание дождя у расписных теремов, — сто лет я жил в своё удовольствие, искал мир и покой, хотел увидеть всю страну, хотел, чтоб ветер и луна не старели, хотел сорить деньгами. А если по сути — искал лишь вольной жизни. Это и правда слишком жадно. Только бессмертные могут войти в обитель небожителей и отринуть заботы. А я так, кроме как подольше пожить, наверное, ничего и не добьюсь. Не бывать мне бессмертным, от силы — вольным человеком. А вольный человек может жить только в чистом и спокойном мире.
Мо Цинбэй посмотрел на Хуа Бучэна.
— Тогда учитель спросил меня, какой славы я ищу.
Он допил вино из кувшина до дна.
— Ни имени, ни звания — лишь чистого мира и покоя.
Хуа Бучэн смотрел на дальние горы, на бескрайние белые облака.
— Шишу велел тебе спуститься с гор и искать свой путь. Наверное, не этого он хотел.
— Знаю. — Мо Цинбэй ответил: — Учитель тогда сказал, что шесть корней мои нечисты, семь чувств не угасли. Наверное, он хотел, чтоб я в мире людей охладел сердцем и вернулся спокойно совершенствоваться.
Он усмехнулся.
— Но в смутные времена разве может быть место, где сердце не сжимается от тоски? Горы и реки ждут, когда их приведут в порядок. Где уж тут падать духом.
Хуа Бучэн вздохнул:
— Я же знал, что мне тебя не переспорить.
— Ты меня понимаешь. — Мо Цинбэй рассмеялся. — Эту речь я три раза в уме репетировал. И только тебе её сказал.
— Весьма польщён. — Хуа Бучэн с сожалением покачал головой. — Я знаю, что не смогу тебя удержать. Но я всё же спрошу: годы пройдут, обратной дороги не будет. Оно того стоит?
— Не в том дело, стоит или нет. — Мо Цинбэй тоже покачал головой. — Я спрашивал Тяньсуань-цзы. Он сказал, это карма, причина и следствие.
— Что это значит?
— Небесная тайна не подлежит разглашению.
Хуа Бучэн понял, что больше ничего не вытянет. Помолчав, он неожиданно сказал:
— А тогда, когда ты дописал те полторы строки, ни рифмы, ни размера — полная ерунда получилась.
— Я знаю, ты сердишься. — Мо Цинбэй почесал затылок. — Но не настолько же, чтобы так язвить?
Хуа Бучэн не обратил на него внимания:
— Кто ж знал, что это станет пророчеством.
Муж благородный вино наливает под сенью осенних отзвуков.
Бессмертный даос хочет рыбу выудить у края белых облаков.
Для тебя поднимаю кисть «Чистую радость» чтоб начертать,
Но краски все изведя, не могу дописать.
— Кстати, я всё хотел спросить. — Мо Цинбэй сказал: — В твоей первой строке — «в осенних отзвуках». Откуда они взялись?
— Эту беседку построил мой учитель. — ответил Хуа Бучэн. — Назвал её «Отзвуки осени». В Павильоне меча круглый год снег. Только в эти несколько десятков дней после начала осени на вершине появляется осеннее настроение, на карнизах оседает белая роса, за павильоном стрекочут цикады.
— «Отзвуки осени». — Мо Цинбэй кивнул. — Хорошее название.
Он встряхнул рукавами, встал, прекрасный, словно яшма, на ветру. Перевернув кувшин горлышком вверх, допил до дна.
Мирская суета — великий сон,
Осенний холод встретишь сколько раз за жизнь ты?
Загонит ночью ветер листья под крыльцо.
А там глядишь уже виски и брови инеем покрыты.
В тот день, в Становление осени, Мо Цинбэй спустился с гор. После этого десятки лет они не виделись.
Изредка белые журавли приносили вести: он снова вернулся ко двору, помогал малолетнему императору, затеял «западные дела», вёл войска, отвоёвывал южные земли, занимался береговой обороной, надзирал за речными работами...
В год, когда император начал править самостоятельно, белый журавль принёс коробку рулетиков «Люй дагунь» со вкусом османтуса. Та маленькая лавка в столице когда-то давно разрослась по всей стране. Хуа Бучэн заварил чай, сел в беседке и вспомнил, как много лет назад они плыли с другом по озеру, и тот, молодой, обмахивался белым веером, беззаботный и праздный, больше всего любил выпить и больше всего не любил хлопот.
А теперь стал лидером фракции «Цинлю», важным сановником, ратующим за войну. Хуа Бучэн прикинул в уме годы: судя по нынешнему положению, его личности в миру должно быть уже за семьдесят.
На дне коробки лежало ещё письмо, а вместе с ним выпала твёрдая карточка.
«Это называется фотография», — хвастливо писал Мо Цинбэй в письме. Один английский журналист вместе с послами пришёл на аудиенцию во дворец, императору вдруг захотелось, и они вместе с ним снялись.
Старик в придворном одеянии, с окладистой бородой, с виду мягкий и величественный, слегка сгорбленный, как человек, готовый отдать все силы.
Это был первый раз, когда Хуа Бучэн увидел земной облик Мо Цинбэя.
В горах нет времени, холода проходят — не считаешь и года. Хуа Бучэн долго жил на вершине в Павильоне меча, чувство времени у него давно притупилось. Он положил фотографию под меч, засунул в рот все пирожные из коробки, с губ посыпалась крошка.
В тот день он не взял меч, а открыл двери павильона и тщательно перетряхнул все давно пылившиеся книги. Потом согрел кувшин вина, сел в лодку и поплыл удить рыбу.
Тот день был Дахань, Большие холода.
Хуа Бучэн не пил вина, но с тех пор каждый год в день Великих холодов грел в беседке кувшин.
И чувство времени у него становилось всё отчётливее.
Когда вино согрелось в шестой раз, на Пэнлае случилось одно событие.
Пэнлай отрезан от мира, но ученики странствуют повсюду, слухи и разговоры не прекращаются. Однако до Павильона меча они доходят редко. А уж если весть достигает ушей Хуа Бучэна — значит, случилось нечто важное.
Столетие назад ушедший в мир людей ученик главы школы внезапно вернулся на гору.
Раньше Мо Цинбэй часто тайком прибегал, но на этот раз всё иначе: он открыто вошёл в главные ворота, переполошив всю школу сверху донизу.
Хуа Бучэн смутно чувствовал: возвращение Мо Цинбэя на этот раз связано с чем-то важным.
В Поднебесной неспокойно, смута клубится. Тот вернулся явно не для того, чтобы умыть руки и на покое прохлаждаться.
В ту ночь в зале на Золотой вершине до самого утра горели огни. Хуа Бучэн даже в Павильоне меча слышал яростный рёв старика. Среди ночи внезапно взвилась мощь меча, срезавшая половину горного склона.
Наутро пришла весть: Мо Цинбэю глава школы перебил ноги и заточил на Утёсе раздумий.
---
Примечание автора:
Мирская суета — великий сон, в жизни человеческой сколько осенних холодов? Ночью ветер листвою шумит у крыльца. Погляди на брови, на виски седые.
— Су Ши, «Луна над Западной рекой».
В горах нет времени, холода проходят — не знаешь и года.
— Тайшан Иньчжэ, «Ответ человеку».
---
逍遥 (xiāoyáo) — вольная, беззаботная жизнь, свобода от мирских уз. Ключевое понятие даосской философии.
清平世 (qīng píng shì) — «чистый и спокойный мир». Тоже Цин Пин, как в названии этой части! Это же...
Цинлю 清流 (qīngliú) — «чистые течения», в политическом контексте эпохи поздней Цин — группировка сановников, выступавших за конфуцианские ценности, чистоту нравов и часто ратовавших за войну с иностранцами в противовес прагматикам-«западникам». Тот же самый Цин! Батюшки, это какой-то символизьм.
В горах нет времени, холода проходят — не считаешь и года. 山中无岁月，寒尽不知年 (shān zhōng wú suìyuè, hán jǐn bù zhī nián) — строки из стихотворения отшельника Тайшан Иньчжэ, описывающие жизнь вне времени, в полной отрешённости от мирских забот.
http://bllate.org/book/14754/1612618
