Чай Яньянь, У Бию и Ань Пина Му Гэшэн с утра пораньше выпроводил, и в ту ночь никто из них в храм не вернулся. Даже Хуан Ню увязался за У Бию в Фэнду — переночевать.
Всё было ясно без слов.
А наутро следующего дня компания собралась у ворот храма.
Словно сговорились.
Надо сказать, сплетни делают людей удивительно единодушными.
Ань Пин оглядывал ворота храма и, взвешивая слова, произнёс:
— Думаю, всё не так уж плохо.
Чай Яньянь:
— Почему?
— Будь у Полубессмертного какие-то претензии к этому… браку, он бы уже давно высказался. — Ань Пин подумал. — К тому же, если бы они вчера всерьёз поссорились, храм выглядел бы совсем не так. Они бы его уже разнесли.
— Чушь, — тут же возразил У Бию. — Даже если бы они поцапались, Лоча-цзы не стал бы драться.
— Ну, по крайней мере, Лоча-цзы не остался бы внутри, — Ань Пин указал на пустую лестницу. — Он бы с самого утра тут сидел.
Чай Яньянь представила себе картину, нарисованную Ань Пином, и её передёрнуло.
Они уставились друг на друга, но так ни до чего и не договорились. Чай Яньянь вздохнула:
— Жаль, мой братишка всё ещё в Башне-Мираже, а там связь не ловит. Будь он здесь, уж он бы точно знал, что делать.
Только когда Чжу Иньсяо не оказалось рядом, эти трое поняли, сколько проблем он на себя брал вместо них.
— Слушайте, — подал голос Хуан Ню. — Может, всё-таки зайдём? Торчать тут смысла нет. Даже если что и случилось, надо сначала увидеть этих двоих.
Трое как по команде повернулись к нему и хором выпалили:
— Ты первый!
Хуан Ню:
— …Три дуралея.
Все — те ещё лисы.
В конце концов Хуан Ню пошёл первым, и вся компания, крадучись и вытягивая шеи, просочилась в храм. Кругом стояла тишина.
Хуан Ню толкнул дверь в задний двор и как раз столкнулся с Чай Шусинем, выходившим из кухни. Тот слегка замешкался, но кивнул ему.
— С добрым утром, с добрым утром, — Хуан Ню закланялся и, прощупывая почву, спросил: — Вы это… только что позавтракали?
— Я уже поел. На кухне каша горячая стоит, — Чай Шусинь взглянул на троицу, притаившуюся у входа, и равнодушно бросил: — Чего стоите? Заходите, ешьте.
У Бию, не выдержав, первым шагнул во двор и спросил Чай Шусиня:
— А это… тот, ну, этот где?
— Ещё спит. — Чай Шусинь с подносом в руках развернулся и пошёл наверх. — Только потише, не разбудите.
Настолько обычно Чай Шусинь себя вëл, настолько не соответствовало это их ожиданиям, что четверо просто не могли прийти в себя.
У Бию через минуту выдавил:
— …И всё?
Хуан Ню:
—О, мои предки! А что ещё нужно? Хотите, чтобы Лоча-цзы мой храм по брёвнышку разнёс?
Ань Пин подумал и сказал:
— А мне кажется, у Лоча-цзы настроение просто отличное.
У Бию:
— С чего ты взял?
— Обычно, если ты называешь Полубессмертного «этот», Лоча-цзы тебя поучает. А сегодня ничего не сказал.
У Бию:
— …Твою мать, точно.
Хуан Ню обошёл двор и не удержался:
— Что же вчера случилось?
— Хоть и не хочется признавать, — вздохнул Ань Пин, — но данный вопрос сейчас у всех нас на уме.
Не успел он договорить, как из кухни высунулась Чай Яньянь и зашипела, понизив голос:
— Эй, эй, идите сюда скорее!
Они подошли. Чай Яньянь указывала на еду на плите и загадочно шептала:
— Что замечаете?
Каша, грибы с пекинской капустой, креветки с тофу.
У Бию:
— А что не так?
Ань Пин тоже ничего не понимал.
Зато Хуан Ню почесал затылок и неуверенно протянул:
— Мне кажется, сегодняшний завтрак… не очень-то по вкусу Тяньсуань-цзы придётся.
У Бию:
— Это почему?
— Слишком пресно, — ответил Хуан Ню. — Посмотрите: каша, овощи. Ничего особенного. Тяньсуань-цзы, конечно, не привередлив, но это совсем не похоже на стряпню Лоча-цзы…
У Бию с недоверием попробовал палочками — и почувствовал вкус приправы с глутаматом.
— Точно, это не он готовил. — У Бию бросил палочки. — Лоча-цзы такую не использует.
Ань Пин молча выудил из мусорного ведра коробку из-под доставки.
Чай Шусинь редко не готовил сам и уж ещё реже заказывал доставку, разве что когда совсем не хватало времени.
— Страаанно, — протянул У Бию. — С чего бы ему не успеть? Старый хрыч же дома.
Ань Пин:
— …Проспал, наверное.
— Проспал? — У Бию посмотрел на него так, будто услышал верх абсурда, и ткнул пальцем в мусорку. — Если Лоча-цзы проспал, я эти коробки съем.
Чай Яньянь не выдержала:
— Ты заметил, что дед, когда поднимался, пошёл в правую комнату?
— Ну и что? — ляпнул У Бию, не подумав, и вдруг замер.
Му Гэшэн и Чай Шусинь жили на втором этаже, но их комнаты располагались по разные стороны, и Чай Шусиня — слева.
Чай Шусинь вошёл в комнату Му Гэшэна.
Чай Шусинь проспал.
Утренняя еда подозрительно пресная.
У Бию окаменел. С трудом повернув шею, он посмотрел на Ань Пина:
— …Как ты так быстро понял?
— А ты-то на что жалуешься? — Ань Пин покраснел до корней волос. — Ты тоже сразу въехал.
Хуан Ню вздохнул и покачал головой:
— Нынешние дети-то, ах…
Чай Яньянь:
— Так что, У Бию, когда представление с поеданием коробок?
Убедившись, что всё спокойно, Хуан Ню позавтракал, прибрался и ушёл сторожить ворота. Трое младших остались во дворе и снова загалдели.
Никакого поедания коробок, конечно, не предвиделось. У Бию, которого Чай Яньянь загнала в угол, махнул рукой и решил, что терять нечего:
— Чего ты, баба, хочешь от меня⁈
— Сделал — отвечай, — Чай Яньянь, уперев руки в боки, насмехалась над ним. — Я не буду тебя пытать. Либо ешь коробки, либо иди наверх и посмотри, чем там деды занимаются.
Подслушивать под дверью Лоча-цзы — это, блядь, хуже, чем есть коробки.
У Бию, теряя самообладание, ткнул в Чай Яньянь пальцем:
— Предупреждаю, не доводи меня, иначе выдеру твои бантики.
Чай Яньянь и У Бию дрались с детства, с полуслова переходили на личности и уже готовы были сцепиться. Ань Пин бросился их разнимать.
Они возились втроём, как вдруг наверху с шумом распахнулось окно и раздался ленивый голос:
— Чего вы с утра пораньше раскричались? — спросил он. — Подумать можно, воробьёв стая.
Чай Яньянь тут же перестала брыкаться и, приняв самый невинный вид, пропела:
— Доброе утро, тëтушка.
— А, племянница. — Му Гэшэн, подперев подбородок рукой, развалился на подоконнике и улыбнулся. — Позавтракала?
— Да, — ответила Чай Яньянь. — Дед готовил, очень вкусно.
— Чёрта с два вкусно, — фыркнул Му Гэшэн. — Во рту пресно, будто картон ешь, — Он посмотрел на У Бию. — Глупая дочка, закажи-ка отцу доставку.
У Бию смотрел на него с непередаваемым выражением лица.
— …Чего изволите?
— Лапшичку, поострее. Как привезут, занеси наверх, — бросил Му Гэшэн и закрыл окно.
У Бию уставился на Чай Яньянь:
— Ты врач. Ему сейчас можно острое?
Чай Яньянь ответила:
— Лучше не надо. Но раз дед не возражает, наверно, и можно.
Ань Пин смотрел, как У Бию достаёт телефон.
— Ты правда закажешь?
— Небо хочет дождя, мать хочет замуж. — Лицо У Бию было каменным. — Пусть всё идёт, как идёт.
Му Гэшэн повалялся на кровати, перевернулся с боку на бок и, зевнув, сказал:
— Нам бы кровать побольше.
Чай Шусинь лежал рядом и смотрел на него. Он согласно кивнул.
Сначала он поднялся наверх, чтобы принести Му Гэшэну еду, но тот, попробовав, сказал, что слишком пресно, отставил миску в сторону, откинул одеяло и сгрёб его обратно в кровать.
Наверное, это был первый в жизни Чай Шусиня, от малых лет до старости, утренний сон.
Весенняя ночь коротка, солнце встаёт высоко —
С этих пор император на утренние доклады не ходит.
Му Гэшэн нисколько не походил на человека, который не спал всю ночь, — бодрый, свежий, сияющий. Он приподнялся на локте и с улыбкой посмотрел на Чай Шусиня:
— Любимая наложница, куда сегодня отправимся?
Чай Шусинь никуда не хотел. Он чувствовал, что мог бы лежать здесь до скончания веков.
Му Гэшэн, словно прочитав его мысли, приблизился к нему:
— А я, вообще-то, в одно место хочу.
Чай Шусинь кивнул:
— Хорошо.
Му Гэшэн обрадовался:
— Даже не спросишь, куда?
— Куда угодно, — Чай Шусинь поднял на него взгляд. — Лишь бы ты был рядом.
Му Гэшэн захлопал глазами, долго молчал, а потом вдруг уткнулся лицом в подушку.
— Что с тобой? — Чай Шусинь сел. — Плохо?
— …Нет. — Голос Му Гэшэна донёсся из подушки. — Надо же, Саньцзютянь. А ты умеешь говорить нежности.
В молодости Му Гэшэн был завсегдатаем злачных мест, прошёл сквозь тысячи цветов, но ни один лепесток на нём не задержался. Что касается приёмов на любовном фронте — что в операх поётся, что в книжках пишется, что в народе ходит, что сам изучил, — всего и не счесть. К тому же у него была исключительная, от природы данная наглость, и ради цели он не брезговал ничем. Даже если бы ему пришлось распыляться комплиментами отхожему месту, он делал бы это с каменным лицом три дня и три ночи.
В своё время он умудрялся лазить через забор усадьбы Чай и оставаться в живых — вот до какого совершенства он довёл своё ремесло.
И вот теперь, от фразы, которую и комплиментом-то не назвать, он зарылся лицом в подушку и не высовывался. Ни до, ни после смерти с ним такого не случалось.
Он печально вздохнул. Кажется, он полностью проиграл.
У Бию в итоге не стал заказывать чунцинскую лапшу, а взял что-то полегче — с зелёным луком. Му Гэшэн не придирался, уселся с миской на пороге и, жуя, сказал:
— Глупая дочка, слушай сюда.
Чай Яньянь и Ань Пин присели на корточки рядом, подслушивая. У Бию проворчал:
— Говори давай, не тяни.
— Мы с Саньцзютянем сегодня в Фэнду идём.
— Зачем тебе в Фэнду? — У Бию сразу насторожился. — С делами школы Инь-Ян я уже разобрался, ты там не нужен.
— Твой батя всю ночь не спал, умаялся, мне сейчас не до твоих разборок. — Му Гэшэн, нимало не заботясь о выражении лица У Бию, лениво протянул: — Мне нужно в Заглавную Канцелярию Судебных Уложений сходить.
— В Заглавную Канцелярию? К Цуй Цзыюю?
Из дверей вышел Чай Шусинь, и только тогда У Бию заметил, что на них с Му Гэшэном одинаковые рубашки. Когда только купить успели?
Чай Шусинь поправил манжеты и равнодушно бросил:
— Пойдём свидетельство о браке получать.
У троицы челюсти отвисли.
Опасения Чай Яньянь оказались не напрасными — если бы Тяньсуань-цзы и Лоча-цзы явились в Фэнду разводиться, эту историю и правда пересказывали бы в тамошних чайных ещё восемьсот лет.
Но если эти двое придут в Фэнду за свидетельством о браке, шума поднимется только больше.
Учитывая обстоятельства, в человеческом ЗАГСе им бы ничего не светило, оставалось только Фэнду.
Законы Фэнду в этом плане, можно сказать, весьма либеральны. Любой житель Фэнду, мужчина ли, женщина, мёртвый или живой, обратившийся в духа или упыря, ещё не остывший труп или уже превратившийся в пепел, — если обе стороны согласны и не отягощены виной, могут получить свидетельство.
Му Гэшэн и Чай Шусинь не были жителями Фэнду, но Цуй Цзысюй — главный судья Канцелярии Судебных Уложений, да и У Бию, как Учан-цзы, тоже нельзя сбрасывать со счетов. С такими связями можно и по блату всë обстряпать.
— Я знаю, что в последнее время в Фэнду строго, если господин Цуй не может выписать разрешение, тоже не страшно. — Му Гэшэн, стоя в зале канцелярии, с улыбкой смотрел на Цуй Цзыюя, сидевшего за столом. — Мы с Саньцзютянем сейчас пойдём купим загробный дом, и станем жителями Фэнду.
Чай Шусинь, стоявший за спиной Му Гэшэна, подал голос:
— У меня в Фэнду есть недвижимость. Выберешь, какая нравится.
Он, как всегда, выглядел бесстрастно, но было заметно, что настроение у него отличное.
А меж тем в Канцелярию Загробных Уложений набивались зеваки. Цуй Цзыюй обливался холодным потом и тараторил:
— Конечно, конечно, без проблем. Это, это самое… желаю вам, господа, сто лет совместной жизни и поскорее… — Он хотел ляпнуть «поскорее детей», но вовремя опомнился, что у обоих нет соответствующих функций, и сухо улыбнулся, повторив: — Сто лет совместной жизни.
— Господин Цуй, а вы, я смотрю, с тех пор как мы виделись, в красноречии поубавили. — заметил Му Гэшэн. — Сто лет — это маловато.
У Цуй Цзыюя подкосились ноги, он едва не брякнул «десять тысяч лет, десять тысяч лет».
Му Гэшэн улыбнулся и посмотрел на человека за спиной.
— С ним я прошу тысячелетий и вечности.
Цуй Цзыюй нашёл свидетельство о браке и поставил печать. Му Гэшэн оглянулся и увидел, что Чай Шусинь уже растёр тушь и молча протягивает ему кисть из шерсти зайца.
Му Гэшэн с радостью принял её и, взмахнув кистью, написал:
«Сегодня благословлены совершенным союзом, радостно связаны красной нитью, как яшма с жемчугом сочетаясь.
Почтительно вносим в ласточкин свиток клятву до седых волос.
Распускаются прекрасные цветы,
Сияет полная луна,
радуемся брачному пиру.
Вместе пойдём и в жёлтые источники, и в лазурное небо, вместе переждём, пока моря не высохнут и горы не станут песком.
Договор алый, подобный кленовому листу, почтительно заключаем».
Затем в графе «вступающие в брак» он поставил своё имя и передал кисть Чай Шусиню.
Чай Шусинь взял, вписал своё имя и сказал ему:
— Я знаю, на самом деле ты пишешь очень красиво.
Почерк на свидетельстве был размашистый, вольный, непринужденный, каждая черта имела свой характер. Смелые мазки, резкие и выразительные линии, без железной свирепости воина, а полные безудержной, разливающейся весны.
Му Гэшэн вспомнил свою «Внутреннюю медицину по Си», испещрённую каракулями, похожими на заклинания. Ему лень было красиво разрисовывать буквы, понятно — и хватит. Если выразиться элегантно — «свободный стиль», а по правде говоря — точно курица лапой.
Дальше стояла графа «свидетели». Му Гэшэн подозвал троих младших:
— Идите, распишитесь.
Чай Яньянь уже быстро пришла в себя от шока, на лице её сияла радость. Ань Пин ещё переваривал, а У Бию пребывал в совершенном потрясении.
Всё случилось слишком быстро: вчера признание, сегодня заявление — чистейший скоропалительный брак.
Но если задуматься, сто лет ошибок и поворотов судьбы — это тоже очень долго.
Чай Яньянь уже радостно подбежала, схватила кисть и собралась подписаться, но У Бию, опомнившись, выхватил кисть и в несколько движений поставил своё имя.
Чай Яньянь тут же возмутилась:
— Ты что творишь⁈
У Бию не уступал:
— Я должен быть первым!
Ань Пин, глядя на перепалку, обречённо вздохнул, взял кисть и аккуратно, чинно поставил свою подпись.
Последняя графа была для «распорядителя свадьбы». Му Гэшэн протянул кисть Цуй Цзыюю и улыбнулся:
— Уважаемый судья Цуй, прошу.
Цуй Цзыюй вытер пот со лба. Трус-то он трус, но он наблюдал весь их путь — от самой Обители Гинкго до храма городского бога.
Он не стал отказываться, взял кисть и поставил своё имя.
Затем поклонился Му Гэшэну и Чай Шусиню:
— Влюблённые наконец-то соединены в браке. Для меня это честь.
Свадьба Тяньсуань-цзы и Лоча-цзы всполошила всех — от Десяти Князей Преисподней до клана Инь-Ян. Бесчисленное множество людей, пройдя путь от шока до осознания и трепета, немедленно ломились Канцелярию Судебных Уложений с поздравлениями. Му Гэшэн вытолкнул У Бию вперёд — прикрывать тылы, сунул брачный договор за пазуху и, схватив Чай Шусиня за руку, смылся.
Они дошли до района Саншэн, и Му Гэшэн, указывая на высокое здание, улыбнулся:
— Саньцзютянь, помнишь это место?
Чай Шусинь хмыкнул.
Когда-то, прорвавшись через ворота Чэнси, они вдвоём спасались бегством и в конце концов запрыгнули на эту высокую башню, где лежали на карнизе и смотрели на фонари.
В ту ночь Яньло выдавал дочь замуж, горели тысячи фонарей золотой стражи.
Здесь когда-то была винная лавка. Потом кто-то её купил и переделал в частный дом. Му Гэшэн огляделся и спросил:
— Саньцзютянь, это ты купил?
Но Чай Шусинь покачал головой:
— Это не моя недвижимость, но я знаю хозяина этого дома.
Му Гэшэну стало интересно:
— Кто хозяин?
— Знаменитая красавица Фэнду, Гуй Саньцзи. — ответил Чай Шусинь. — До того, как она унаследовала этот дом, здесь жила жена У Цзысюя.
Гуй Саньцзи была ученицей жены Третьего брата, Му Гэшэн наконец разобрался.
— Жена Третьего бывшая цингуань в «Гуань Шаньюэ», её сама тётушка Чжао учила. — сказал Му Гэшэн. — Большая удача, что её мастерство игры на пипе не пропало даром.
Чай Шусинь посмотрел на него:
— Я помню, ты тоже умеешь.
Когда У Бию исполнял танец «Цзянцзюнь Нуо», Му Гэшэн аккомпанировал ему.
— Я кое-как выучился по нотам, что Второй брат оставил. До сути мне как до неба, — Му Гэшэн усмехнулся. — Настоящий наследник вон там.
Чай Шусинь:
— Моё сердце пристрастно.
— Ладно, — Му Гэшэн обрадовался и чмокнул его. — Слова приняты.
Вокруг сновали люди, они ворковали на глазах у всех, и Чай Шусинь покраснел до корней волос. Му Гэшэн уже собрался подколоть его, как вдруг двери высокого терема распахнулись, зазвенели бамбуковые занавеси.
На пороге стояла женщина и, грациозно склонившись, произнесла:
— Приветствую вас, господа.
Это была Гуй Саньцзи.
Му Гэшэн мгновенно отпустил Чай Шусиня, откашлялся и принял вид приличного, но слегка распутного человека.
— Простите, что потревожили.
— Ничего страшного. Сегодня у вас, господ, великое счастье, по всему Фэнду разнеслось. — Гуй Саньцзи, прикрыв рукавом улыбку, поклонилась. — Поздравляю с браком, предначертанным судьбой. — Она отступила в сторону, чуть склонив голову. — В моём скромном жилище приготовлено немного вина. Надеюсь, господа не побрезгуют.
Му Гэшэн как раз искал, где бы выпить, и обрадовался. Он собрался было войти, но Чай Шусинь схватил его за руку.
Му Гэшэн обернулся, взглянул на его лицо и, будучи человеком проницательным, сразу всё понял. Он улыбнулся:
— Госпожа Сань, не будете ли так любезны принести мне кувшин воды?
Подмигнул:
— Господин Чай уксусу хлебнул, запить надо.
Гуй Саньцзи поняла и не сдержала смеха, тут же прикрыв лицо и поклонившись:
— Это я была бестактна.
— Сегодня свадьба, надо жену сопровождать. Госпожа Сань, не обессудьте. — Му Гэшэн с улыбкой поклонился в ответ. — Не будем вас беспокоить. Как-нибудь, когда моя жена будет в настроении, устроим в городском храме для вас отдельный свадебный пир.
Проводив Гуй Саньцзи, Му Гэшэн потянул Чай Шусиня за рукав:
— Всё, жена, хватит ревновать. Мне больно видеть тебя таким угрюмым.
Чай Шусинь молчал. Му Гэшэн склонил голову набок:
— Муж, всё ещё сердишься?
Чай Шусинь: «…»
Он совершенно не знал, как с ним сладить, и в конце концов только и смог выдавить:
— Баловство.
Виновник довольно ухмыльнулся.
Они неспешно прогуливались по длинной улице, как вдруг зазвенели струны пипы — переливчато, нежно.
Музыка лилась с высокого терема: это Гуй Саньцзи пела отрывок из «Западного флигеля»:
…Желания жизни исполнены,
Благодаря родне и друзьям.
В час торжества, подобно тому, кто столб подпирал,
Осуществили мы ныне супружеский долг.
…Вовеки не знать разлуки,
В веках пребывать в единении.
Мелодия, тягучая и долгая, лилась под аккомпанемент напевных возгласов, и Му Гэшэн подхватил:
— Пусть все влюблённые под Небом соединятся в пары,
Не упустят судьбу, предопределённую в прошлой жизни.
---
Примечание автора:
Текст брачного договора взят из образцов эпохи Китайской Республики.
---
У Бию говорит 天要下雨，娘要嫁人 (tiān yào xiàyǔ, niáng yào jiàrén) «если небу суждено послать дождь, а матери выйти замуж — ничего не поделаешь», т.е. некоторые вещи неизбежны.
春宵苦短日高起，从此君王不早朝 — строки из «Поэмы о бесконечной тоске» Бо Цзюйи, описывающие, как император, опьянённый любовью, пренебрегал государственными делами.
万岁万岁万万岁 (wànsuì wànsuì wànwànsuì) — «десять тысяч лет, десять тысяч лет, ещё десять тысяч лет», традиционное пожелание долголетия императору. Как забавно выглядит.
鸿笺 (hóng jiān) — «ласточкин свиток», поэтическое название брачного договора. Типа ласточка созвучно с 红。
红叶之盟 (hóng yè zhī méng) — «договор на кленовом листе» из легенды о том, как девушка написала стихи на красном кленовом листе, пустила его по воде, и юноша нашёл его — так они встретились и поженились. Символ брачного союза.
Отрывок из «Западного флигеля» взяла из той же книжки, примечание к главе, в которой Петушок под деревом пел, а Второй такой секси с голым торсом ходил.
http://bllate.org/book/14754/1613526
