Вернёмся к предрассветным часам прошлой ночи.
Му Гэшэн и его спутники покинули «Ешуй Чжухуа». Чжу Иньсяо явил свой истинный облик и взмыл в небо, унося их двоих.
Путь их лежал на Пэнлай.
Алая Птица пролетала десять тысяч ли в день, и хотя Пэнлай находился далеко в море, до него им словно рукой подать.
Вскоре воздух стал влажным, ночная тьма рассеялась — из-за слоёв облаков проступили звёзды, а снизу донёсся шум прибоя.
— Пятый, высади нас прямо у переправы, — сказал Му Гэшэн. — Твой истинный облик слишком заметен. Мы на этот раз идём не в гости, а на мокрое дело. В деревню надо пробираться тихо, как партизаны, а ты весь как фонарь.
— Ну когда ты уже перестанешь надо мной подшучивать? — с досадой отозвался Чжу Иньсяо.
Пэнлай был священной горой в море, простым смертным туда не попасть. Но неподалёку от горы, у скал примостилась переправа, где стояла привязанная лодка без дна, чтобы гости могли причаливать и отчаливать.
无底船 (wú dǐ chuán) — «лодка без дна». В китайской мифологии лодка без дна — символ иллюзорности, пустоты всех вещей, а также средство передвижения для бессмертных или духов. Обычные люди считают, что лодка с дном — это нечто, на что можно положиться, что цепляется за внешние вещи. Но бездонная природа лодки — это как раз воплощение буддийской концепции «пустоты». Только осознав пустоту, можно по-настоящему достичь состояния Будды. Ну и про такую лодку был эпизод в Путешествии на Запад.
В эту ночь светила полная луна. Огромный серебряный диск отражался в море, горы отражались прямо в его центре, и в молочно-белом сиянии виднелась маленькая лодка.
Чжу Иньсяо опустился на скалы. Двое спрыгнули с него на землю. Чай Шусинь нагнулся, отвязывая верёвку. Му Гэшэн погладил Чжуцюэ по перьям и сказал:
— Пятый, дальше мы сами.
Чжу Иньсяо открыл было рот, но не знал, что сказать. Он слишком часто оказывался в подобной ситуации. Самый младший из Обители Гинкго, тот, кого защищали, и тот, кого чаще всего оставляли позади.
Каждый раз он не знал, что сказать.
Хорошо хоть на этот раз он провожал не одного человека, а двоих, неразлучную пару.
Наконец огромная алая птица склонила голову и потёрлась клювом о шею Му Гэшэна.
— Четвёртый брат, брат... Счастливого пути.
Чай Шусинь оттолкнулся веслом. Шумели волны, скалы медленно удалялись. Алая Птица всё ещё стояла там, превратившись в маленькое красное пятнышко.
— Если Пятый простоит там ещё немного, станет новой «женой обратившейся в камень в ожидании мужа», — сказал Му Гэшэн. — На море ветер сильный, его птичьи перья вмиг повыдёргивает, лысым останется.
Он вытащил трубку «Гуван», зажал в зубах и запустил руку в карман Чай Шусиня за спичками.
Чай Шусинь обычно не одобрял его курение, но на этот раз только замер и не проронил ни слова.
Му Гэшэн выдохнул струйку дыма, заклубился сизый туман. Он давно не брал в руки трубку «Гуван». На чёрном дереве поблёскивал золотой мундштук, в темноте отливающий тусклым блеском.
Он задумался, словно искал тему для разговора:
— В давние годы в Обители Гинкго Третий, вообще-то, никогда не умел курить.
Чай Шусинь:
— Я знаю.
— У него от природы был замечательный голос. Жалко курением портить, — Му Гэшэн с трубкой в зубах говорил неразборчиво из-за морского ветра. — Тогда это мы со Вторым постоянно таскали у него эту трубку и дурачились… то и дело вызывали какого-нибудь полудуха-полубеса, чтобы помогал посуду мыть да готовить.
Он усмехнулся.
— Тогда у Третьего, как у заправского управляющего, в трубке сидела целая бригада приходящей прислуги.
Когда я уехал учиться за границу, больше всего писем я писал не тебе и не Второму, а Третьему. — сказал Му Гэшэн. — Дорогая почта была, приходилось экономить. Я прикинул так и этак и решил, что Третий из нас всех — самый усидчивый. Про Второго и говорить нечего: с одним мечом он мог и на небо, и под землю. Ты тогда хоть и занимался делами школы Яо, но в письмах как будто намекал, что хочешь учиться медицине за границей. Только Третий — его искусство школы Инь-Ян за границей было бы бесполезно: другие небесное время и земные жилы, к тому же он у нас вечно за всё переживал, наверное, всю жизнь бы и не выехал.
— Он из дома — ни ногой, а я, раз уж выбрался, старался в письмах побольше описывать свои впечатления. — Му Гэшэн постучал по трубке. — Какое-то время я жил во Франции и особенно любил писать ему в одной маленькой кофейне на левом берегу Сены. Тогда у меня был однокурсник, который хотел учить китайский, и я использовал письма Третьего, чтобы учить его иероглифам. Жаль, этот тип не понимал романтики, в каждом письме нудно повторял одно и то же: «ешь побольше, пей побольше, не вступай в сомнительные связи». Мой однокурсник думал, что это моя мама пишет.
— Я писал что попало, он читал что попало, и казалось, что так он путешествует со мной по всему свету, по дальним странам. — Му Гэшэн усмехнулся.
Один говорил что в голову взбредёт, другой слушал что в голову взбредёт, а в итоге на бумаге осталась одна ерунда, но годы шли.
Каждый Учан-цзы набивал трубку только один раз. До самой его смерти табак в ней не прогорал до конца. От трубки «Гуван» шёл очень странный запах, словно старинный кальян смешивался с каким-то древним, тёмным ароматом. Му Гэшэн не знал, из чего делали этот табак, но один из ингредиентов он распознал.
Прах.
Чай Шусинь молча выслушал его и сказал:
— Ты писал, что у тебя денег достаточно. И я хотел за границу не для учёбы. Я хотел поехать к тебе.
Му Гэшэн, словно только этого и ждал, тут же обрадовался:
— Что, Саньцзютянь, даже к своему шурину ревнуешь?
Чай Шусинь посмотрел на него с безнадёжным видом.
Морской ветер ласкал лицо. Му Гэшэн выглядел очень расслабленным. Он говорил это беззаботно, болтал ни о чём, чтобы разрядить обстановку. Но тон его звучал нарочито двусмысленным, словно под волнами пряталась луна.
Чай Шусинь одним движением весла выловил эту луну.
— Скоро будем на Пэнлае, — лениво протянул Му Гэшэн. — Бросай грести, иди полежи со мной.
В конце концов, такая красота, такая ночь, такая полная луна — сначала надо побыть вдвоём, а уж потом убивать и жечь.
Разобраться с Пэнлаем — по выражению Му Гэшэна, старая песня на новый лад, повторение пройденного. Чай Шусинь был уже опытным игроком: с первого раза не выходит, со второго — запросто. В прошлый раз он спалил чужое логово довольно ловко, и в этот раз тоже говорить не о чем — делать, и всё.
Он почти не строил планов. С одной стороны, они с Чай Шусинем слишком хорошо знали друг друга, многое не нуждалось в словах.
С другой — из разговора с маленьким послушником Му Гэшэн смутно понял, что Хуа Бучэн, кажется, может через монеты Горного Духа чувствовать некоторые вещи, и это сковывало и самого маленького послушника, которому приходилось лишь намекать.
К тому же, когда он тогда сбежал с Пэнлая, не попрощавшись, Хуа Бучэн даже не послал никого за ним и даже не справился о нём — это совершенно ненормально. Значит, он что-то предчувствовал.
Если это правда, то Му Гэшэну оставалось только как можно меньше болтать, чтобы не раскрыть все карты до начала игры.
Следуя их с Чай Шусинем привычке, на Пэнлае они должны были разделиться: Чай Шусинь берёт на себя задачу отвлечь Хуа Бучэна, а Му Гэшэн тем временем расставляет в ключевых точках массива артефакты шести школ, чтобы в конце запустить большой массив и покончить со всем разом.
Конечно, это в идеале. А в реальности всё всегда полно неожиданностей и сюрпризов.
Как только лодка коснулась берега, Чай Шусинь почувствовал неладное:
— Слишком тихо.
Он нахмурился.
Действительно, слишком тихо. Пэнлай — процветающая школа, под началом больше тысячи учеников. Но вокруг ни звука, ни даже ветерка.
В чём дело? Хуа Бучэн просчитал, что они придут, и за одну ночь прихватил добро и сбежал?
Му Гэшэн, прищурившись, вглядывался в горные врата вдалеке и вдруг почувствовал что-то странное.
Он достал несколько монет Горного Духа и прямо на месте составил гексаграмму. Чай Шусинь смотрел на него:
— Ну что?
— Одна хорошая новость и одна…
— Плохая.
— Плохая новость: Хуа Бучэн сошёл с ума. Он, видимо, понял, что его хитрый план поглотить судьбу остальных шести школ провалился, и решил подготовить грандиозный сюрприз. — Му Гэшэн запнулся, переваривая информацию, и через минуту продолжил: — Он запечатал весь Пэнлай и превратил его в котëл для пилюль.
炉鼎 (lú dǐng) — жаровня или котёл, используемый в даосской алхимии для приготовления пилюль бессмертия. Посмотрите какие милые иероглифы, это же человечек и огромная кастрюля. С китайской википедии: «Котел» — это термин в даосской алхимии, обозначающий как собственное тело практикующего, так и Вселенную. Этот термин происходит от изречения мастера Бао: « Золотой котел находится около точки Нивань; Жёлтый Император создал девять котлов». Даньтянь — это котел; всё тело — это даньтянь, а котел находится внутри тела. Эликсир образуется в трёх даньтянях. Чувствую себя даосом.
Чай Шусинь сразу понял, что он имеет в виду:
— Ты хочешь сказать, он собирается переплавить в энергию всех, кто сейчас на Пэнлае?
— Теоретически это возможно. Если у него действительно такой аппетит, разом сожрать тысячу с лишним человек со всего Пэнлая — глядишь, и наберётся сила, переполнится, и он вознесётся.
Му Гэшэн был слегка потрясён.
— Я думал, у него совести нет, но не думал, что настолько. Видно, у обжор действительно нет тормозов.
— Он запечатал Пэнлай, но мы всё равно вошли. — Чай Шусинь думал о другом. — Он нас ждёт.
— Да. — Му Гэшэн кивнул. — Хуа Бучэн знает, что мы придём, и подготовился. Судя по его маневрам, он хочет поглотить нас вместе со всем остальным.
Перед лицом могучего врага они переглянулись и мгновенно распределили задачи. Му Гэшэн подбросил монеты Горного Духа:
— Хуа Бучэн на вершине. Будь осторожен в пути.
Чай Шусинь кивнул, взглянул на него и исчез с места со скоростью ветра.
Поступок Хуа Бучэна, по сути, невольно сыграл им на руку. Запечатав весь Пэнлай, он уменьшил урон для внешнего мира в случае его уничтожения.
Но был и минус. Если Хуа Бучэн будет переплавлять достаточно быстро, Му Гэшэн может не успеть развернуть весь массив, и даже артефакты шести школ пойдут ему в печь.
Тогда у них не останется никаких шансов.
Поэтому главное — выиграть время. Чай Шусинь идёт задерживать этого чокнутого, помешанного на бессмертии, а Му Гэшэн тем временем, не теряя ни секунды, разворачивает массив.
Оба старых хрыча, кто быстрее окажется.
Чай Шусинь мчался по горной тропе. Он шёл на пределе скорости и за половину шичэня добрался до вершины Павильона меча.
Кругом белый снег, внизу клубились облака.
Над Павильоном меча, под полной луной, плескалось серебристое озеро. Называлось оно «У края белых облаков».
В памяти Чай Шусиня озеро появлялось только в день Великих холодов. Хуа Бучэн неизвестно каким способом сумел воссоздать эту картину в разгар лета.
Хуа Бучэн плыл по озеру в лодке, одетый во всё белое. В лодке стоял кувшин с вином.
Он почувствовал приближение Чай Шусиня, но не обернулся, лишь смотал леску и выпустил только что пойманного зелёного карпа обратно в озеро.
— Ты пришёл.
Чай Шусинь ничего не ответил. Он взмыл в воздух, Шихун со звоном вылетел из ножен, рассекая полумрак алым сиянием, и обрушился прямо на Хуа Бучэна!
В этот удар он вложил девять десятых своей силы. Даже Хуа Бучэну пришлось уворачиваться. Лодку мгновенно разнесло пополам, ветер от меча ушёл на дно озера, подняв гигантскую волну.
Вода взметнулась до небес. Хуа Бучэн вздохнул:
— Жаль, хорошее вино пропало.
Чай Шусинь даже не слушал его. Молча, смертоносно, наносил удар за ударом. Если Хуа Бучэн и умел плести интриги и сбивать с толку, то для Чай Шусиня это всё равно что строить глазки слепому — бесполезно.
В этом он и Му Гэшэн были полными противоположностями. Будь на его месте Му Гэшэн, он, скорее всего, разыграл бы с Хуа Бучэном целый комедийный номер, не прекращая драки.
Один — Чаншэн-цзы, другой — Лоча-цзы. Хуа Бучэн, конечно, всё продумал и подготовился, но и Чай Шусинь не святой. За каждым из них тянулся кровавый след.
Бессмертный усмиряет демонов.
Ракшаса кормит тигров.
В лунном свете мелькал лишь раскалённый красный след. Каждый удар Чай Шусиня приходился в уязвимые точки Хуа Бучэна, вынуждая того защищаться. Шихун столкнулся с чем-то, издав пронзительный звон.
Хуа Бучэн обнажил меч.
Чай Шусинь видел меч Хуа Бучэна только в иллюзии воспоминаний, и то столетней давности. За эти годы тот, должно быть, поднялся на новые высоты.
Одним ударом меча он поднял тысячи снежинок, величественно и грозно.
Они застыли друг напротив друга на озере. Один в чёрном, с алым мечом и аурой смерти. Другой в белом, с сияющим мечом, видом отрешённым и безупречным.
Ракшаса и совершенствующийся, злой дух и бессмертный — две абсолютно разные ауры взорвались на озере, сталкиваясь и переплетаясь. Невидимое противостояние ширилось, озеро бушевало, волны вздымались до небес, даже снег на дальних вершинах пришёл в движение.
— Я много лет не обнажал меча — не попадалось достойного противника. А ты заставил меня сделать это одним ударом. — Хуа Бучэн провёл пальцем по лезвию. — Что и говорить, ученик младшего брата.
Аура Чай Шусиня внезапно вспыхнула с утроенной силой.
— Не смей так его называть.
— Действительно, это неправильно. — Хуа Бучэн, как ни странно, кивнул. — Мо Цинбэй давно уже не имеет отношения к Пэнлаю.
Как только эти слова сорвались с его губ, Чай Шусинь понял: всё, говорить больше не о чем. Воспоминания, оставленные им хозяином Обители Гинкго, не лгали. Хуа Бучэну действительно отсекли сердечную кость.
Иначе он не хранил бы такое спокойствие. Как глубокое озеро в день Великих холодов, скованное льдом, без единой ряби.
И это — бессмертные?
И это — свобода?
Волны обрушились вниз, казалось, весь мир наполнился шумом дождя.
Чай Шусинь тихонько выдохнул, полоснул мечом по ладони, окропив кровью длинный клинок, и, держа окровавленное лезвие перед собой, принял древнюю боевую стойку.
Хуа Бучэн слегка опешил:
— Искусство меча Шихун? Мо-цзы передал его тебе?
Ответом ему стал лишь неистовый, яростный ветер.
____
Му Гэшэн бежал по бамбуковой роще.
Он заранее изучил весь рельеф Пэнлая и просчитал расположение каждого узла массива. Сначала он обежал всю окружность Пэнлая по краю, очертив монетами Горного Духа весь остров, затем направился к каждому узлу, чтобы разместить артефакты.
Золотая вершина, Яшмовая терраса, Беседка Наблюдения За Приливом, Колодец Фусан, Мост Бессмертных… Когда он шёл по мосту, то увидел, как на дальних вершинах сходит снег, и даже здесь чувствовались подземные толчки.
Видимо, Чай Шусинь уже сошёлся с Хуа Бучэном, и схватка была напряжённой.
Мост Бессмертных крестообразно упирался в горы и касался воды, с прудами и парящими переходами. Долину окружали зелёные горы. Невероятно длинный мост почти покрывал всю долину, и от его крестовины отходили четыре огромных пруда.
Му Гэшэн смутно помнил это место. Когда-то Сун Вэньтун упоминал при нём, что Мост Бессмертных соединяет четыре основные территории Пэнлая, что-то вроде транспортного узла. Но самое примечательное в том, что мост этот построили из особого камня, и после завершения строительства он смог «очерчивать небесную сферу».
Что значит «очерчивать небесную сферу», Сун Вэньтун тогда объяснил Му Гэшэну так:
— Если посмотреть на мост ночью сверху, можно увидеть в четырёх прудах четыре отражения луны.
Вмещать в себя солнце и луну, выстраивать звёзды. Каждый из этих прудов — целая вселенная.
Сун Вэньтуна это зрелище не слишком впечатляло. У школы Мо хранилось много чудесных техник, и многими способами можно было добиться такого эффекта. Самый простой — использовать отражение света в воде. А самое загадочное объяснение гласило:
— Мост Бессмертных, возможно, построен из обрезков, оставшихся после того, как Нюйва залатала небо. Поэтому мост может резонировать с небом и очерчивать небесную сферу, — так говорил Сун Вэньтун.
Нельзя отрицать, что Мост Бессмертных, построенный в глубокой древности, с точки зрения Му Гэшэна, обладал огромным потенциалом для роста стоимости.
Очень ценная вещица.
Согласно плану Му Гэшэна, в узле массива на Мосту Бессмертных нужно разместить артефакт — кровь Алой Птицы. Но, добравшись до места, Му Гэшэн понял, что что-то не сходится: в четыре пруда нужно капнуть по капле крови, а у него с собой только три.
Можно, конечно, найти другой способ, но с тех пор, как Му Гэшэн ступил на этот мост, он явственно ощущал неладное.
Подозрительный запах...
Пэнлай, священная гора в море, благая обитель. Весь остров дышал небесной сущностью и земной благодатью, и его духовные жилы были чрезвычайно широки. Му Гэшэн хоть и не занимался самосовершенствованием, но всё же обладал чувствами, выходящими за пределы обычных. Энергия всего острова циркулировала очень активно, но Мост Бессмертных стоял особняком.
Здесь что-то застряло, заблокировало поток.
Му Гэшэн прищурился и примерно догадался, в чём дело.
Он, кажется, нашёл ядро котла, который устроил Хуа Бучэн.
За всю дорогу Му Гэшэн не встретил ни одного ученика Пэнлая. Если его предположения верны, возможно, всех их сбросили в эти четыре пруда.
Словно в четыре братские могилы.
Древние говорили: «Один полководец достигнет славы — и полягут кости тысяч воинов». Кто ж знал, что самосовершенствование тоже так устроено? Чем бессмертный, возвысившийся на костях живых людей, отличается от злого духа?
Му Гэшэну стало немного жаль. Ему показалось, что Чаншэн-цзы похож на Царя обезьян, который не понимал, что для него хорошо, бросил свою гору Цветов и Плодов и рвался стать конюхом.
Он достал последнюю оставшуюся монету, подкинул, узнал три направления, и капнул кровью Алой Птицы в пруды.
Если он будет достаточно быстр, у тех учеников Пэнлая, что внутри, ещё может остаться шанс.
Ну и дела! С самого начала шли с таким пафосом разорять деревню, а в итоге бандитам приходится защищать жизнь и собственность пострадавших.
Му Гэшэн вздохнул, покачал головой, подошёл к последнему пруду и прыгнул вниз.
Сун Вэньтун когда-то говорил ему, что с Моста Бессмертных на Пэнлае никто не смеет прыгать. Красота красотой, но слухи ходили слишком уж жуткие. Кто-то говорил, что прыгнуть туда — всё равно что на Террасу Низвержения Бессмертных — лишишься всей своей практики.
Но Мо-цзы в эти сказки не верил, да и самосовершенствованием он не занимался. Как только выпадала свободная минутка, он прыгал. Мало того, что один раз, он все четыре пруда изучил.
Один из них был обычным прудом, только рыба плавала пожирнее, ничего особенного. «Наверное, продовольственная база кухни», — говорил он. Другой, видимо, использовался как личный склад старейшин Пэнлая — подводная гора с бесчисленными пещерами, «вроде пещер Могао, много дверей, замки трудно взломать, но если взломаешь — разбогатеешь». Третий похуже — место, где Пэнлай заточал разных демонов и духов. «Чище, чем большая тюрьма Фэнду, но ненамного».
В общем, Мо-цзы, человека опытного, первые три ничем не удивили.
А вот про четвёртый он лишь сказал Му Гэшэну одну загадочную фразу, похожую на притчу:
— Смахивает на Пещеру Водного Занавеса.
水帘洞 (Shuǐlián Dòng) — Пещера за водопадом, жилище Сунь Укуна на горе Цветов и Плодов. И всё там у него было хорошо, че дома не сиделось, скажи?
Ну и ну! Точно, Гора Цветов и Плодов!
А почему не Девчоночье царство?
Му Гэшэн прыгнул в пруд. Он зажал во рту монету Горного Духа и почувствовал, как прошёл сквозь водяную завесу.
Влажность исчезла, он ступил на твёрдую землю.
Сначала всё было черно, потом темнота рассеялась, и перед глазами появился свет.
Му Гэшэн учуял знакомый аромат. Сначала он решил, что ему показалось, но потом увидел вокруг золото и удивлённо расширил глаза.
Он оказался в Обители Гинкго.
http://bllate.org/book/14754/1613550
