Готовый перевод Red and White Wedding / Красно-белая свадьба: Гуаньинь

Почтенные слушатели!

Моя фамилия Чжу, имя Иньсяо.

Ничтожный, недостойный, лишь милостью старших братьев в доме удостоился пустого звания Синсю-цзы. В нашей несчастной семье моя непутёвая племянница недавно, превысив свои полномочия, стащила со службы вещь небывалую. Говорят, во времена Чжэньгуань династии Тан на ней собственноручно расписался Победоносный Будда — и тогда все девять преисподних и десять родов живых существ были вычеркнуты из Книги Судеб, а все обезьяны в мире сделались бессмертными долгожителями-оборотнями. Это было великое счастье, но и великое несчастье. Обезьяны обрели вечную жизнь, но не знали радости — обезумев, каждую ночь топились в воде, ловя луну. Только ловили они не серебряный блин, а мучились от невозможности умереть.

Ещё эти обезьяны совершили великое дело — обманом заставили Пьяного Бессмертного разделить с ними эту безумную, глупую «радость». Однажды ночью в Данту поэт шагнул в воду — и сам ушёл на волю, а те, кто начал эту историю, остались брошены в мире людей.

Потом некий далёкий предок моей непутёвой племянницы, не жалея себя, не ведая ни дня, ни ночи, восстанавливал обезьянам их имена. Чтобы упорядочить эти загубленные, задержавшиеся души, все духи и посланцы Загробной Канцелярии вышли на службу — даже императора в мире людей так не встречали. Говорят, те обезьяны, прожив слишком долго и утратив вкус к жизни, так полюбили чертоги Загробной Канцелярии, что Фэнду чуть не превратился в зверинец. Жаль только, что весь зверинец был

— одна Обезьянья гора.

А теперь я в этой высокой красной башне вижу, как младшие с азартом собираются переиграть историю из тех времён, когда Будда Победоносный был ещё молод и беспечен. И думаю: Четвёртый брат всё же слишком мягок. Он сам прошёл через тернии и смерть, а для младших всё обернулось весенним ветром и дождём, и они выросли без страха и стыда. Но миг спустя я понял: он опять суёт мне в рот горячую картофелину. Как в те годы в Обители Гинкго — всё невкусное скармливали мне, чтобы я изрыгал эти гнилые речи, которые только портили настроение.

Мне, должно быть, повезло больше, чем Четвёртому,

— я и должен играть эту неблагодарную роль.

Но в одном он меня превосходит на тысячу раз.

Прочно окутан терновник плющом,

Блещет парчой одеяло.

Муж благородный той ночью пришёл,

Хворост я в связку сплетаю.

В своей жизни он встретил Ракшасу, а я встретил Гуаньинь. И кажется, будто доля моя выдалась пышнее и завидней, да только Будда Победоносный уже испытал это на себе:

Гуаньинь может даровать только зачарованный золотой обруч, что стягивает чело.

Как это понять? Одним словом: у него — благородный муж со связкой хвороста, а у меня — бессердечная красота.

Почтенные слушатели!

Если бы я был тем сказителем в винной лавке, сейчас бы совершил великую дерзость — начал бы приукрашать!

Вот смотрите: с тех самых пор, как в «Путешествии на Запад» на пиру бессмертных они встретились впервые, а потом Гуаньинь отправилась по воле Неба в Чанъань, явить облик Золотой Цикады, усмирить Цзай-тайсуя, связать Красное Дитя, — дело за делом.

Восхваляли деяния танского монаха, а на деле то были приключения Сунь Укуна.

Вы только посмотрите: то ли мужчина, то ли женщина, лицо — как цветок лотоса, великое милосердие, великое сострадание, спасает от мучений. Разве не укротит это озорное сердце Обезьяны?

Почтенные слушатели! Разве это не было обоюдным желанием? Иначе как же Великий Мудрец, Равный Небу, стал бы сгибать шею и кланяться перед сильными мира сего, снова и снова спешить к тому лотосовому трону?

Почтенные слушатели!

Вот она, та история о Путешествии на Запад, которую я хочу рассказать! Эта повесть началась в Обители Гинкго у храма Байшуй, и длилась сто с лишним лет. Генералы, Ракшасы, бессмертные, загробные чиновники — всяческих персонажей сполна хватало. Но сегодня я поведаю не о самых громких и ярких событиях, а о приложении к исторической драме, о любовных историях: о рано умершей Гуаньинь и о том демоне на Пути на Запад, что прожил дольше всех. Не было в нём каменной природы Великого Мудреца, был он просто диким зверем, взращённым на воле, — домашней птицей, обречённой на заклание.

Раз уж речь о любовных историях, начать нужно с самого причудливого и таинственного. Почтенные слушатели, слыхали ли вы когда-нибудь о загробном браке? Как нарочно, в моей повести такая история есть. Благородный муж отрезал себе кости, сдирал с себя плоть и не колеблясь, девять раз шёл на смерть во имя любви, чтобы возродиться демоном-ракшасой. Но судьба, что вьётся красной нитью Инь-Ян, протянулась слишком длинно, и об неё споткнулся хитроумный замысел. Когда дерево уже срублено и стало кораблём, главного героя заменили. Тот, кому суждено было стать свободным, принял на себя кровавый долг. Тот, кому предстояло возродиться в огне птицей-фениксом, сжался в курином гнезде и дальше продолжал спокойно, с чистой совестью, быть неразумным дитятей в тени Гуаньинь.

Шёл тогда двадцать седьмой год Китайской Республики. Двадцать седьмой год — какое это было время!

Горели пожары войн, люди не знали, как выжить.

И в то же время — какие это были хорошие годы!

Помню, как в Пределе Водно-небесном высились башни красные, сияли волны изумрудные, проповедь Гуаньинь велась за ширмой Семи Школ. От древности до наших дней он говорил, и когда доходил до самого упоительного места, то выхватывал меч и ударял по столбу, пел и плясал. Двадцать седьмой год Китайской Республики

— разве это не был край, отрезанный от мира!?

Не ведали, что есть Хань, ни тем более Цзинь и Вэй. Ни войн, ни разлук, ни старших братьев и родственных уз, ни долгов жизни и смерти. Украду-ка я немного времени, выкрою из него весеннее сердце. Юноше не пристало стареть.

— мгновение стоит тысячи золотых.

А кто же был тем проповедником? Гуаньинь восседает на лотосовом троне! Как можно не разглядеть весны в простом детском сердце? Он лишь говорил, смеялся, пьянел, делал вид, позволял. Тысячу дел можно было разрешить, тысячу просьб исполнить. Только одному чувству некуда было деться. Почему Обезьяна не нарушила запрет на плотскую любовь? Потому что полюбила она великое милосердие, великое сострадание, спасение от страданий, великая бодхисаттва

— Гуаньинь!

Бодхисаттва! Бодхисаттва! Амитофо! Почему спасаешь всех, всех живых существ, усмиряешь демонов, даруешь жизнь и отнимаешь её, а меня не хочешь удостоить милосердием?!

Даже если это бы значило смерть мою!

Вы скажете: чувство отдано безответно? Но я даже не задал тот вопрос вслух. Почему? Потому что Будда сказал: «Невыразимо!»

С тех пор как Четвёртый умер, я повзрослел. И первое, что понял — невыразимо, нельзя говорить.

Гексаграмма о судьбе государства, грандиозный заговор — невыразимо.

Призрачная свадьба, красное и белое — невыразимо.

Нельзя говорить, не можешь сказать, незачем говорить.

Изречëшь — ошибёшься. Помысел — уже греховен.

Почтенные слушатели!

Неужели вы думаете, что эта история закончится со вздохом? Конечно, нет!

Иначе откуда бы взялись все эти любовные перипетии?

Молод был я и беспечен, ничего не боялся, осмеливался и желать, и делать. В этом-то и прелесть юности. Когда-то беснующаяся Обезьяна прошла ради Гуаньинь восемьдесят одно испытание. Для меня подождать его лет восемьдесят или сто — какая трудность? Одно слово — «чувство» способно и мёртвого оживить, и живого убить. В прошлой жизни мы не дожгли благовония, в этой нас настиг старый долг.

Но какая беда? На сотню лет уговор: если кто умрёт в девяносто семь, у Моста Найхэ подождёт три года — и всё.

С таким твёрдым сердцем я смотрел, как он был почтителен к братьям, дружен с младшими, как он свободно прожил полжизни, как он спокойно ушёл на смерть.

С тобой в этой жизни мы были братьями, завяжем на следующую нерасторжимые узы.

Я почитал его как родителя, я берёг его дом, я провожал его гроб.

И в тот день, когда он умер, я плакал, а потом смеялся. Великое милосердие, великое сострадание Гуаньинь! Всю жизнь ты спасал других

— наконец спас и себя!

Я пришёл на Мост Найхэ его ждать. Он спасал людей, спасал демонов, спасал богов, спасал Будд, спасал духов, спасал чудовищ

— наконец мог спасти и меня.

Но я ждал его три года, три года и ещё три. И вот однажды Яньло-ван снова выдавал дочь замуж, и я увидел, как по мосту свадьба растянулась на десять ли, и постиг великое прозрение. Гуаньинь ведёт к судьбе, но не для того, чтобы исполнить мирские желания Обезьяны, а чтобы та стала свободным Победоносным Буддой.

Тогда я постиг великое прозрение — и великую радость, и великую скорбь. Под звуки соны я сорвал свадебную накидку с невесты, опрокинул чашу забвения бабушки Мэн и, обезумев, три дня и три ночи распевал «Западный флигель». Я стал тем Синсю-цзы, что был в ту эпоху Тан, — пропел тысячу сто стихов Ли Бо, осушил тысячу сто чарок вина долголетия, пропел «Западный флигель» три тысячи раз, испил сотню былых жизней.

В конце концов даже сами Владыки Преисподней пришли на мост и, указывая на меня пальцами, судачили: смотрите, вот он, последний из этого поколения представителей Школ

— наконец-то и он сошёл с ума!

И тогда прибыл старший брат. Тогда Четвёртый ещё не очнулся, и Ракшаса, явив свою свирепую суть, разогнал всех посторонних, принёс стул и уселся у моста. Я пел оперу, он подыгрывал на струнах. Два вдовца, две одинокие, оставшиеся души

— какая печальная близость!

Он ждал, пока мой голос окончательно сорвётся, и только тогда открыл рот и одной фразой вернул меня к жизни.

Он сказал:

«В Башне-Мираже он оставил тебе кое-что».

Моя спасительная соломинка — последняя нить, что соединяла сломанные кости перед последним ударом топора. Пятьсот восемьдесят тысяч четыреста восемьдесят семь комнат в Башне-Мираже — я, потеряв рассудок, искал год за годом. Озорная Обезьяна опрокинула лотосовый трон, устроила переполох на горе Путо, но так и не нашла и следа Бодхисаттвы. Остался лишь золотой обруч на голове, который врезался в плоть, заливая кровью глаза. Потом я сам отрубил себе голову. Пока душа цела, Чжуцюэ не может умереть, — а мне не дано было умереть легко.

Моё тело — тысяча рук, тысяча глаз, тысяча ран. Можешь поцеловать мою голову, можешь пинать её, как мяч.

Потом я перестал безумствовать. Озорная Обезьяна наконец научилась каким-то приличиям: она наспех набросала личину из страданий, гнева и привязанностей и, как попало, нарядилась в человеческий облик.

Я начал учиться спокойно открывать следующую дверь в неизвестность. Время — тупой нож, режущий плоть, и я, не спеша, убивал один день за другим. Высота Миража — сорок восемь тысяч чжанов, в его зеркальных водах и отражённых цветах — несказанная красота. Я прожил не так уж долго, но и не так уж мало. Я не самый безумный из безумцев. По сравнению с теми Ракшасами, что покоились под шестью чи бронзы, я обычный душевнобольной.

Говорят: «Без безумия не проживёшь жизнь». Старший брат, жертвуя собой, изменил судьбу — он сам себя совершил. Я наконец понял: моего безумия мало до отчаянного. Я не мог ни жить, ни умереть.

Почтенные слушатели!

Вы, наверное, спросите: если чувство, о котором не знаешь, откуда оно взялось, уходит в самую глубину, — почему бы не разбить душу в прах?

Почтенные слушатели!

Вот это и есть та бессердечная холодность, свойственная посторонним!

Если бы вы видели такого человека — яркого, словно цветущий огонь, с кожей из золота и нефрита, с хребтом из меча, — он научил меня стыдиться самого себя, так что даже безумие моё показалось жеманством.

Если бы вас наставлял такой человек, если бы вы хоть краем глаза, хоть ветром от его меча приподняли веки и взглянули на этот огромный мир людей — вы бы душой и сердцем хранили для него эти горы и реки.

Он научил меня не быть слабым.

У подножия лотосового трона о девяти ступеней я склоняю колени

— смею ли я сгибать спину перед своим же сердечным демоном?

Почтенные слушатели!

Быть может, это самая бледная любовная история из всех, что вы читали, — от начала до конца лишь бредни больного.

Но самые яркие, самые цветистые сцены вы уже видели. Как смеет мой жалкий придаток с ними равняться? Наверное, вы запомните ту кульминацию:

Алая Птица ведёт свадебную процессию, Судья распоряжается церемонией, Владыки Преисподней стали тому свидетелями.

Какое же это было великое представление — и голос, и образ!

Но сегодня я хочу рассказать не о том, как влюблённые наконец соединились, а о свадебном наряде невесты. Это было, кажется, последним, что оставила мне Гуаньинь. Судьбе было угодно, чтобы я нашёл его после всех событий на Пэнлае. В тот день в водно-небесной сфере поднялся небывалый шум: Тайсуй танцевала с мячом, живые вставали и шумели. Я, как обычно, открыл новую дверь и увидел внутри висящую фату-сяпэй.

Я узнал этот наряд.

Тогда, во время войны, мы укрывались здесь от бедствий, и он день за днём рассказывал мне о делах Семи Школ на ширмах. В последней истории о школе Мо — о том, как прошлая Мо-цзы встретилась на мосту с королевой цветов, — появилась эта накидка. Я помню, как он говорил мне: если однажды Четвёртый и старший брат будут вместе, отдай эту накидку Четвёртому, когда он пойдёт замуж.

Помню его насмешливый голос: «Всю славу заберут родственники жениха, так пусть родственники невесты принесут хоть что-то достойное в приданое».

Но.

Но...

К той накидке не шло фениксовой короны. Мы оба знали: в этой жизни он не сделает ещё одной.

Тогда, рассказывая мне о Мо-цзы прошлого, он достал этот наряд.

Я спросил: «Может, добавить корону?»

Он насмешливо фыркнул: «Этой наглой роже хватит и фаты».

В то время моё сердце ещё только начало прозревать, я надел эту накидку, зная, но делая вид, что не знаю.

«Красиво?»

Он долго и внимательно смотрел, потом изрек:

«Ещё чего-то не хватает».

У меня не хватило смелости спросить:

«Чего именно?»

И только сейчас я понял.

В комнате сиял алый наряд, полный светозарности, но к нему добавилась фениксовая корона.

В этот миг, я думаю, я действительно сошёл с ума. Но не от слабости, а потому что он сам пришёл из-за границы Инь-Ян, чтобы оплатить этот старый долг. Я выбежал из комнаты и на полпути столкнулся со старшим братом. Он сначала удивился, а потом понял.

«Поздравляю», — сказал он.

В тот миг наконец я стал настоящим безумцем. Я нёсся по длинной галерее с золотой короной на голове, и думал о том, как Четвёртый смеялся надо мной, говорил, что у меня редкая порода — я чудак среди Чжуцюэ.

Да, если он — Гуаньинь, я — Озорная Обезьяна;

Если он — Мо-цзы, я — Синсю-цзы.

Он уходил в горы за травами,

я спрашивал отрока под сосной.

И теперь, когда он подарил мне эту корону, я действительно надену её и стану настоящим фениксом — в пятицветном оперении, с пением, сотрясающим восемь ветров. Сорок восемь тысяч чжанов Башни-Миража

— и те не сравнятся с длиной моего пера!

Я упал на колени перед ширмой школы Мо. За долгие годы я выучил всю её длинную роспись наизусть. В неё записаны дела представителей Школ, живых и мёртвых, но я никак не мог найти ту часть, которую искал. И сейчас, когда на мне сияла золотая корона, словно светлый день, и я был похож на невесту, спешащую отдать себя в вечные узы, — в тот миг на конце ширмы, в потоке света, камень разверзся, являя металл.

Я расхохотался, а потом зарыдал.

На ширме, высеченной резцом — словно картина, сложенная из десяти тысяч штрихов — Мост Найхэ.

В тот миг небо склонилось к человеку, травы стали нашей постелью среди цветов.

Почтенные слушатели!

Теперь я смотрю, как младшие, потирая руки, склонились над книгой Судеб, готовясь повторить то, что в юности и беспечности совершал Будда Победоносный. Вспоминаю себя тогда — я был так же полон глубокой любви и ненависти, собираясь разорвать этот лист зелёной бумаги.

Как не мог я дождаться его на Мосту Найхэ, так и в списке имён не мог его найти.

Когда-то простая Озорная Обезьяна могла вычеркнуть себя из Книги Судеб — что уж говорить о бодхисатве?

Но в конце концов, я всё же увидел его на Мосту Найхэ.

Ворона побелела, а у лошади вырос рог — мы всё равно спасли друг друга.

Он всё такой же — яркий, с гордой несгибаемой костью. Чтобы он мог меня одарить, я должен одарить его. Чтобы он мог меня спасти, я должен спасти его. Я слишком хорошо знал, что ему нужно. Теперь младшие — как мы тогда под деревом Гинкго. Их ждёт ещё долгая жизнь. Но когда-нибудь весенний пир встретит сумерки, все мечты исполнятся, наступит мирная старость.

А я всё так же буду сидеть у его изголовья с розами в руках, вести с ним беседы у очага, смотреть с ним ещё одну историю о расцвете блистательных талантов — и вот тогда-то и прозвучит последний хлопок колотушки сказителя.

Я готов.

Допью вино, сложу стихи, уйду со сцены.

В следующей жизни, встретившись вновь под жёлтым листом гинкго, в цвету алой птицы, — скажу лишь:

«Это было обычно».

Очень очень очень много примечаний:

1. 贞观年间 (Zhēnguān niánjiān) — эпоха Чжэньгуань (627–649), время правления императора Тайцзуна династии Тан.

2. 斗战胜佛 (Dòuzhànshèng Fó) — Победоносный Будда, титул, который Сунь Укун получил в конце «Путешествия на Запад».

3. 酒仙 (jiǔ xiān) — «Пьяный Бессмертный», прозвище Ли Бо.

4. 当涂 (Dāngtú) — Данту, город в провинции Аньхой, где, по легенде, утонул Ли Бо, пытаясь по синьке поймать отражение луны.

5. «Гуаньинь может даровать только зачарованный золотой обруч, что стягивает чело» :

紧箍咒 (jǐngū zhòu) — зачарованный обруч, которым Гуаньинь усмиряла Сунь Укуна. Здесь метафора отношений, в которых одна сторона управляет, но не отвечает взаимностью.

6. «Прочно окутан терновник плющом…»

Есть два стихотворения из «Ши Цзин», оно же Книга Песен, оно же древний поэтический памятник культуры. Одно о свадьбе, другое плач по погибшему мужу, оба из раздела «Песни царства Тан».

И как раз из них автор и взял имена главных героев.

Шусинь - связка хвороста из свадебной песни.

Гэшэн - вьющееся растение, что оплетает надгробие во втором. И свадьба здесь, и похороны тут, это таааак символически.

7. 观音 (Guānyīn) — Гуаньинь - бодхисаттва Милосердия. Чжу Иньсяо на протяжении всего повествования использует нейтральные формы, но у меня не получилось. Чжу Иньсяо использует образ Гуаньинь для обозначения Сун Вэньтуна, если кто не понял.

8. 金蝉 (jīn chán) — «Золотая Цикада», прозвище танского монаха Сюаньцзана, который, по легенде, был перерождением Золотой Цикады, ученика Будды.

9. 赛太岁 (Sàitàisuì) — «Цзай-тайсуй», один из демонов в «Путешествии на Запад», усмирённый Гуаньинь.

10. 红孩 (hóng hái) — «Красное Дитя», демон, которого усмирила Гуаньинь и взяла к себе слугой.

11. 民国二十七年 (Mínguó èrshíqī nián) — 1938 год, время японо-китайской войны.

12. 不知有汉 (bù zhī yǒu Hàn) — «не ведали, что есть Хань», цитата из «Источника персиковых цветов» Тао Юаньмина о людях, отрезанных от мира и не знавших о смене династий.

13. 齐天大圣 (Qítiān Dàshèng) — «Великий Мудрец, Равный Небу», титул Сунь Укуна.

14. 不可说 (bù kě shuō) — «нельзя сказать», буддийский термин, означающий, что истину нельзя выразить словами.

15. «Он уходил в горы за травами,

Я спрашивал отрока под сосной».

Сун Вэньтун 松问童 (Sōng Wèntóng) — «Сосна/ спрашивать отрока».

松下问童子，言师采药去。

Sōng xià wèn tóngzǐ, yán shī cǎiyào qù.

Это первые строки стихотворения Цзя Дао (779–843) «Ищу отшельника, но не нахожу его» (寻隐者不遇) — одного из самых известных стихотворений эпохи Тан.

Фулл:

松下问童子，言师采药去。

只在此山中，云深不知处。

«Под сосной спрашиваю отрока —

Говорит: учитель ушёл за травами.

Только в этих горах,

В облачной глуби — неведомо где».

16. «камень разверзся, являя металл…» 金石为开 (jīn shí wéi kāi) — идиома: «и металл, и камень разверзаются», о великой искренности, способной преодолеть любые преграды. Так это образно или буквально? Непонятно!

17. «В тот миг небо склонилось к человеку, травы стали нашей постелью среди цветов».

天留人便，草籍花眠 (tiān liú rén biàn, cǎo jí huā mián) —строка из «Пионовой беседки», означающая, что Небо благоволит к соединению влюблённых.

18. «Но когда-нибудь весенний пир встретит сумерки, все мечты исполнятся, наступит мирная старость».

Тут звучит двояко, мол, Ань Пин (мир и покой), кстати, тоже состарится.

19. «Это было обычно» — 只道是寻常 (zhǐ dào shì xúncháng). Перефразировка знаменитых строк из стихотворения Налань Синдэ (纳兰性德, 1655–1685) — поэта эпохи Цин, одного из величайших мастеров жанра цы:

被酒莫惊春睡重，赌书消得泼茶香，当时只道是寻常。

Bèi jiǔ mò jīng chūn shuì zhòng, dǔ shū xiāo dé pō chá xiāng, dāngshí zhǐ dào shì xúncháng.

Перевод:

«Не буди, когда, опьянев, сплю весенним сном,

Залогом книг играли, проливали чайный аромат —

Тогда лишь казалось, что это обычно».

http://bllate.org/book/14754/1613565