Был вечер среды, падали мелкие снежинки, сверкавшие в ночном небе.
Эрсталь и Альбариньо сидели в арендованной машине. Бог знает, где адвокат нашел контору, где можно было арендовать авто без предъявления водительских прав, но, в конце концов, это Вестерленд, и при желании здесь можно было найти кого угодно и что угодно.
Они уже некоторое время стояли в слепой зоне камер, на лобовом стекле машины скопился тонкий слой снега, искажая внешний мир в странные очертания. Это был очень старый внедорожник, система обогрева работала плохо, и чтобы окна не запотевали, Эрсталь вообще не стал включать печку. Машина остановилась совсем ненадолго, а Альбариньо уже почувствовал, как пальцы немеют от холода.
— Как скучно, — лениво пожаловался он.
— Раз уж ты пригласил меня «спеть эту песню вместе», значит, танцевать будем в моем темпе. Если, конечно, я изначально тебя правильно понял, — строго ответил Эрсталь.
— Видимо, твой темп включает в себя медленное замерзание насмерть в какой-то развалюхе, — пробормотал Альбариньо. — Я не такого ожидал.
Эрсталь посмотрел на него, словно желая убедиться, что тот действительно замерзнет насмерть, а затем снизошел до ответа:
— Все потому, что Энтони Шарп после увольнения живет в одном из самых криминальных районов Вестерленда. Вряд ли ты захочешь, чтобы шум из-за плохой звукоизоляции привлек внимание соседей с двустволками. Так что да: придется тебе посидеть здесь еще немного, пока я не решу, когда и где лучше всего действовать. Надеюсь, к тому времени ты не замерзнешь насмерть.
— Если бы ты выбрал Рихарда Шайбера, нам не пришлось бы сидеть в таком месте и выслеживать, — заметил Альбариньо.
— Этот журналист не соответствует моим критериям. Если бы ты не настаивал на том, чтобы наблюдать за моей работой, то мог бы и сам убить Шайбера, — в голосе Эрсталя прозвучала насмешка.
Вестерлендский пианист действует как кот, долго играющий со своей добычей. Ему необходимо отвезти жертву в достаточно безопасное место, медленно пытать и расчленять, а это значит, что ее нужно взять живой, не нанося смертельных повреждений, что неизбежно приводит к сопротивлению.
Поэтому Пианисту приходилось тщательно выбирать место для совершения преступления, чтобы даже если что-то пойдет не так, это осталось незамеченным. Сейчас он еще находился на стадии выслеживания, и только когда он выяснит ежедневные маршруты своей цели, он решит, как действовать дальше.
Совсем другое дело — Воскресный садовник. Он убивает, будто ходит за покупками. Убивает людей в основном потому, что ему нужны их тела, поэтому все происходит быстро и точно — одно движение лезвия по горлу. Иногда он перехватывает жертву в безлюдном переулке, нападает на нее и сразу убивает; иногда он прячется в тени с окровавленным телом, пока в нескольких десятках метров от него проходят другие люди, но всегда остается незамеченным.
Так что сейчас ситуация была такова: Альбариньо настоял на том, чтобы это сделал Эрсталь, а поскольку Шарп задел какие-то болезненные струны в душе Пианиста, тот не стал отказываться от предложения. Но это означало, что теперь им нужно было проделать немало подготовительной работы.
— И зачем мне это? — прямо спросил Альбариньо. — Ты куда интереснее, чем этот журналист.
Эрсталь тяжело вздохнул.
— Что? Уже жалеешь, что согласился? — спросил Альбариньо.
— Жалеть бессмысленно. Я давно знал, что рано или поздно это произойдет, — спокойно заявил Эрсталь.
Альбариньо посмотрел на него, стараясь изобразить взглядом вопрос. Но глядя на его лицо в свете уличных фонарей, Эрсталь видел лишь самодовольство. Ему снова захотелось тяжело вздохнуть, и он постепенно осознал, что это чувство больше похоже на безысходность хозяина, который вернулся домой и обнаружил, что диван разодран собакой, а не на раздражение от невозможности перерезать горло собеседнику.
— Как видишь, — ответил он так, будто этот ответ объяснял все, — я до сих пор не убил тебя.
Рано или поздно это неизбежно произойдет: будь то безумная любовь, которую он уже предвидел, или совместная охота, или даже трагический финал, который сожжет все дотла. Эрсталь не знал, способен ли он все еще убить Альбариньо или упустил все свои шансы, и уже слишком поздно.
(Бывали моменты, когда он говорил себе: подожди еще один день, еще один день, и ты примешь решение. Но этого не случалось.)
Он заметил странную улыбку на губах Альбариньо, так что, возможно, этот ответ и правда все объяснял.
И в этот момент они увидели, как уволенный школьный учитель Энтони Шарп, высокий худощавый мужчина с рыжими волосами, укутался в пальто и вышел из своей маленькой квартиры.
Он шел шатающейся походкой и, похоже, был пьян. Через лобовое стекло они наблюдали, как он сел в старый "Жук", припаркованный на обочине, и неспешно уехал. Эрсталь завел машину только когда тот уже почти был у конца улицы, и последовал за ним на приличном расстоянии.
Эрсталь был очень занят на работе, поэтому следить за Шарпом он мог только по вечерам в будни и на выходных. Альбариньо искренне восхищался, как при таком напряженном графике Пианист умудрялся совершать преступления каждые три-четыре месяца. За почти две недели слежки они выяснили, что Шарп после увольнения редко выходил из дома, кроме регулярных походов в бар и за пособием по безработице. Впервые за все время их наблюдений он вышел на улицу так поздно.
— Я знаю, почему ты не выбрал журналиста, — внезапно заговорил Альбариньо перекрикивая шум двигателя и умудряясь при этом звучать понимающе. — Не только потому, что Шайбер не преступник и не соответствует критериям Пианиста. Достаточно просто взглянуть на него, чтобы понять, что однажды он совершит большую ошибку. Но самое главное, ошибки, которые Рихард Шайбер может совершить или уже совершил, не пробуждают в тебе эмоций. У тебя нет желания причинять ему боль... А вот Энтони Шарп — другое дело. Эрсталь, ведь ты сопереживаешь этому Билли из анонимной группы?
— Ты теперь еще и психолог на полставки? — язвительно парировал Эрсталь.
— Ты уходишь от ответа, — лениво заметил Альбариньо.
— И что? — холодно ответил тот. Неудивительно, что эта тема ему не нравилась: все, что так или иначе было связано с трагедией, пережитой им в детстве, вызывало у него бурную реакцию. И только в такие моменты Альбариньо мог с легкостью сорвать с него маску сарказма. Возможно, именно поэтому он продолжал наседать.
Типичное поведение Альбариньо. Хотя он и казался таким обаятельным перед всеми, его истинная сущность была именно такой: никогда не париться по поводу того, какой вред могут причинить твои действия другим. Теплые и понимающие жесты были всего лишь фасадом, который он поддерживал в неизбежной социальной жизни, а теперешняя бесцеремонность — это и было его истинное лицо.
В этом и заключалась трагедия реальности, когда в мире есть человек, который так хорошо понимает твою душу, но при этом совершенно не заботится о том, насколько его слова ранят тебя.
К этому моменту машина уже довольно долго петляла по улицам, продолжая следовать за "Жуком" Шарпа. Тот, казалось, не заметил их, все шло гладко, и именно эта тишина делала атмосферу еще более гнетущей.
Естественно, Альбариньо решил продолжить.
— Избегание вопроса говорит о многом. Я думаю, это не просто нежелание вспоминать трагическое прошлое. Ты не из тех, кто навсегда застревает в нем. Оно преследует тебя в кошмарах, но не останавливает твое движение вперед, иначе ты не стал бы тем, кто ты есть, — сказал он. — Думаю, ты сочувствуешь Билли, но при этом он тебе не нравится. Ты даже испытываешь к нему отвращение. Ненавидишь его за слабость так же, как в прошлом ненавидел беспомощного себя.
Губы Эрсталя сжались в тонкую линию. Альбариньо даже заподозрил, что тот сейчас остановит машину и врежет ему, но этого не случилось, потому что в этом случае пришлось бы прервать слежку.
Поскольку ответа не последовало, Альбариньо просто продолжал смотреть на лицо мужчины, освещенное тусклым светом уличных фонарей.
Эрсталь был хорош собой, но его красота не соответствовала общепринятым стандартам. В слабом освещении его глаза казались слишком глубокими, надбровные дуги резко изогнуты, а веки полностью скрывались в тени. В сочетании с тонкими губами это придавало его лицу холодное и надменное выражение.
Но его истинная сущность была иной, и это было настоящее чудо, учитывая, что он — Вестерлендский пианист.
В конце концов, похоже, Эрсталю это надоело, и он просто ответил:
— Ты получаешь какое-то удовольствие, копаясь в моем неприглядном прошлом?
— Вовсе нет, я не похож на Шайбера, — прямо ответил Альбариньо, и его слова звучали до странного тепло. — Просто на данный момент я глубоко очарован всем, что касается тебя: тем, что ты в себе принимаешь, и тем, что глубоко ненавидишь.
— Это такой сладкой болтовней ты соблазняешь своих сожителей одного за другим? — Эрсталь явно не поверил ни единому слову.
— Чтобы найти любовника, достаточно быть нежным, внимательным и щедрым. Бонус — если ты к тому же красив и хорош в постели, — Альбариньо игриво прищурился. — Ты стоишь всех приложенных усилий, Пианист.
Эрсталь фыркнул, но не стал комментировать. В этот момент они увидели, как машина Шарпа остановилась. Эрсталь последовал за ней, ловко развернул руль и заехал в ближайший переулок. Теперь, сидя в машине, они могли из-за угла смутно разглядеть действия Шарпа.
Мужчина, пошатываясь, торопливо вышел из машины, и почему-то казался разъяренным. Неудивительно, ведь он не только потерял работу, но и, по слухам, влез в большие долги, чтобы нанять хорошего адвоката. В итоге он не сел в тюрьму за домогательство, но теперь был вынужден выплачивать долг, а те обвинения, которые против него выдвинули, практически лишили его возможности найти работу в любом образовательном учреждении.
Жизнь Энтони Шарпа становилась все тяжелее, а дни, проведенные в пьянстве в попытке убежать от реальности, делали его все более подавленным.
Они наблюдали, как тот поднялся по ступенькам ко входу в многоквартирный дом и начал настойчиво звонить в дверь. Звонок не сработал, и после нескольких попыток он начал стучать.
Шарп не унимался, пока жилец из соседней квартиры не открыл дверь и не начал браниться. Было уже около часа ночи, и разъяренный сосед имел на это полное право. Шарп в ответ просто показал ему средний палец.
Сосед выругался и захлопнул дверь. Через несколько секунд открытое до этого окно на первом этаже с грохотом закрылось, выразив молчаливый протест против грубости Шарпа.
И когда Шарп уже собирался начать второй раунд, жилец квартиры наконец не выдержал и открыл дверь.
Это был...
— Билли? — с удивлением произнес Альбариньо.
В дверях показалось бледное лицо Билли с растрепанными волосами, того самого паренька из анонимной группы. Он что-то сказал Шарпу, но из-за расстояния сидящие в машине не смогли разобрать слов. Однако по языку тела Билли было видно, что он хотел бы побыстрее укрыться в глубине квартиры, и чтобы Шарп ушел.
Ни того, ни другого не случилось, потому что Шарп резко толкнул Билли и вошел за ним следом в квартиру. Оба скрылись из виду.
В машине воцарилась тишина. Альбариньо по-прежнему с интересом смотрел на Эрсталя, как будто двое других не представляли никакого интереса, а вот Пианист был задачей посложнее проблемы Гольдбаха *.
Эрсталь в свою очередь пристально наблюдал за дверью: она еще не была полностью закрыта, и из оставленной щели проникал зловещий свет из квартиры.
Выбор, стоявший перед Эрсталем, казался очевидным: это был двухэтажный дом, и неизвестно, насколько хороша здесь была звукоизоляция, жил ли Билли один или с кем-то еще. Ситуация была непростой, и сейчас было не лучшее время для появления Эрсталя или, точнее, Вестерлендского пианиста.
Альбариньо терпеливо ждал его решения. В итоге тот учел все детали, тихо выругался и выпрыгнул из машины.
Альбариньо улыбнулся, последовал за ним и, пока они бежали к дому, надел перчатки, лежавшие до этого в кармане. Дальше все будет зависеть от того, что именно сейчас происходило в квартире, и обстановки на улице. Альбариньо огляделся и заметил, что уличные камеры давно были сломаны, для Вестерленда, где царил бандитизм, это было обычным делом.
Он медленно расплылся в улыбке: теперь у них было много возможностей для маневров.
Они вошли в приоткрытую дверь и оказались внутри. Теперь на один из своих вопросов Альбариньо получил ответ: квартира в самом деле была двухэтажной, но, судя по всему, Билли снимал только второй этаж. На первом этаже никто не проживал, и мебель была покрыта белыми чехлами.
Свет проникал с верхнего этажа, оттуда же доносились звуки ссоры.
Ответ и на другой вопрос Альбариньо стал очевиден: звукоизоляция в этом доме была отличной. Как только они вошли внутрь, звуки ссоры стали громкими, хотя снаружи ничего не было слышно даже через приоткрытую дверь.
Это же объясняло и то, почему тот сосед услышал стук Шарпа: окно в соседней квартире было открыто, только поэтому этот жилец вышел с протестом, несмотря на долгий стук.
Это стало решающим фактором.
Эрсталь посмотрел наверх, и стоявший у него за спиной Альбариньо беззвучно закрыл и запер входную дверь.
В тот же миг они оба услышали, как голос Билли почти сорвался на крик:
— Держись от меня подальше и прекрати преследовать меня! Немедленно убирайся, иначе я...
— Иначе что? Уколешь меня этим крохотным ножиком?! — злобно прорычал Шарп. — Ты все испортил, не думай, что я не смогу...
Не было необходимости слушать дальше. Было ясно, что наверху ситуация накалилась до предела, и что у совершенно неспособного защитить себя паренька в руках было оружие. Эрсталь перекинулся взглядом с Альбариньо, и тот, понимающе кивнув, быстро двинулся за ним наверх.
Эрсталь прокручивал в голове множество вариантов развития событий, прикидывал, как поступить, что предпринять, он никогда не действовал без подготовки, но в этот раз все же ощущал смутное беспокойство. Оно возникло из-за шрамов, которые он увидел под широкими рукавами на запястьях Билли в тот субботний день на собрании группы поддержки.
И предчувствие его не подвело.
Когда они ворвались на второй этаж, Билли уже оказался загнан Шарпом в угол. Его лицо было искажено отчаянием, по бледным шрамам текли слезы. В его взгляде сквозило понимание того, что с ним сейчас произойдет. И когда это случится...
Билли резко поднял руку. В ней был небольшой кухонный нож, не слишком длинный, но все же острый.
Он приставил его к своей шее, как однажды попытался перерезать себе вены, решив сдаться этому миру.
Но тогда по какой-то причине у него не получилось, а сейчас... сейчас Энтони Шарп потрясенно ругнулся. Альбариньо и Эрсталь уже стояли у лестницы, но было поздно: кровь хлынула из пореза на шее изможденного паренька, чья плоть и сосуды были слишком хрупкими и мягкими.
Кровь брызнула на Шарпа, застывшего на месте от неожиданного поворота событий, попала на потертые обои и старый пол. Похожие на яркие цветы, длинные линии прочертили пол и стены, и тепло постепенно рассеялось в ночном воздухе.
Кровь безудержно хлестала из шеи юноши, намного яростнее и неудержимее, чем можно было ожидать от этого тихого и замкнутого человека. Паренек разжал дрожащие пальцы, нож с грохотом упал на пол, его губы шевелились, не издавая ни звука.
Он медленно сполз по стене.
В этот момент ладонь Альбариньо легла на плечо его спутника. Эрсталь был напряжен, Альбариньо буквально ощущал, как его мышцы дрожат от ярости.
— Пианист… — тихо произнес он.
От переводчика:
Проблема Гольдбаха, сформулированная в 1742 году немецким математиком Христианом Гольдбахом в письме своему другу и коллеге Леонарду Эйлеру — это утверждение о том, что любое четное число, начиная с 4, можно представить в виде суммы двух простых чисел. Является открытой математической проблемой — по состоянию на 2025 год утверждение не доказано.
http://bllate.org/book/14913/1420240
