Готовый перевод Wine and Gun / Вино и револьвер: Глава 41. Пляши, куколка, пляши! - 5

На самом деле Эрсталь почти не слышал его.

В этот момент в его ушах стоял оглушительный рев, напоминавший сход лавины или обрушение небес, тот яростный шум, который слышит глубокой ночью больной, страдающий от лихорадки. Билли лежал в углу, и казалось, какая-то невидимая рука постепенно вытягивала из его тела все цвета, а кровь, стекающая на пол, напомнила ему заплесневелую ванную комнату с кровавыми подтеками на плитке. 

Энтони Шарп в ужасе развернулся, явно не ожидая, что могло произойти что-то подобное и не ожидая встретить здесь кого-то еще. Они несколько секунд смотрели друг на друга, а затем Шарп внезапно дернулся. 

Он намеревался бежать, хотя выбранный им путь был не самым удачным, он рванул к окну, так как двое других мужчин блокировали дверной проем. Даже если бы ему удалось таким образом выбраться, что маловероятно, учитывая ширину окон в этой маленькой квартирке, он бы сломал себе как минимум одну ногу, упав с высоты второго этажа. 

Это говорило о том, что особым интеллектом он не блистал, по крайней мере, на взгляд Альбариньо. Но Воскресный садовник в жертвах был непривередлив, его не волновало, как большинство из них выглядят перед смертью, ему нужны были их плоть, кости, все те сугубо материальные вещи, которым можно было придать нужные формы. 

Он никогда не тратил время на драки, предпочитая самый удобный способ — перерезать цели горло. По правде говоря, сегодня, выходя из дома, он не думал о том, что непременно кого-то убьет, у него даже не было с собой подходящего ножа. Альбариньо остался стоять на месте, его лицо выражало спокойствие, и он ждал, что произойдет дальше. 

Как только Шарп обернулся, Эрсталь бросился на него. 

Глядя на этого человека в деловом костюме, трудно представить, что под этой маской он может двигаться так ловко и яростно. Он схватил Шарпа за талию и повалил на пол: пропахший алкоголем мужчина с громким стуком упал, бранясь в панике. Он даже не успел попытаться вырваться из захвата Эрсталя, как тот резко дернул его за плечо, раздался леденящий душу хруст, и рука Шарпа оказалась вывихнута. 

Из его горла вырвался вопль, Альбариньо молча наблюдал, невольно коснувшись своего кадыка: ужасный синяк на его горле уже исчез, но остался тонкий белый шрам от того пореза. Эрсталь всегда был таким: какие бы чувства он ни испытывал к Альбариньо, он никогда не сдерживался; для таких, как он, желание и боль всегда неразрывно связаны. 

Тем временем Эрсталь ловко вытащил нож из-за щиколотки, и Альбариньо отметил, что лезвие было длиннее того, что тот обычно носил с собой. Скорее всего, нож был охотничьим, и, прижав Шарпа своим весом, Эрсталь резко перерезал ахилловы сухожилия на обеих ногах. 

Кровь брызнула на пол, Шарп завопил так, что, если бы не хорошая звукоизоляция, можно было бы всерьез обеспокоиться, что соседи вызовут полицию. Эрсталь легким движением запястья стряхнул с лезвия капли крови, а затем вонзил нож в неповрежденное плечо Шарпа. 

Мужчина дернулся в спазме, но Пианист даже не удостоил его взглядом. Он поднялся с пола и подошел к Билли. 

Тело юноши все еще подрагивало, кровь стекала по шее, а из горла вырывались кровавые пузыри — зрелище было поистине ужасающим. Альбариньо, будучи врачом, понимал, что пареньку осталось жить всего несколько минут, и уже ничего нельзя было сделать. Но он не мог разглядеть лицо Эрсталя, поскольку тот стоял к нему спиной, опустившись на колени перед Билли и предусмотрительно не ступая в кровь. Интересно, какое выражение было на его лице в этот момент? 

Эрсталь не двигался, не пытался остановить кровотечение и не говорил ни слова. Билли смотрел на него с застывшими во взгляде недоверием и сильной болью, но на этом и все. Альбариньо видел, как свет в его глазах постепенно угасал, взгляд устремился в недосягаемую даль и наконец застыл. 

На мгновение воцарилась тишина, нарушаемая лишь прерывистыми стонами, ругательствами и криками о помощи Шарпа. Трудно было представить, как все эти звуки могут таким естественным образом смешиваться в горле одного человека. 

Не обращая внимания на Шарпа, Альбариньо прошел мимо него и встал позади Эрсталя. Если его догадки о Пианисте были верны, тому вряд ли понравится, когда кто-то стоит у него за спиной в такой момент, и его напряженные плечи лишь подтверждали это. До их знакомства процесс убийства был сугубо личным делом, но после того, как они узнали друг друга получше, возможно, эта традиция изменится. 

— Он уже покойник, — спокойно сказал Альбариньо. — Конечно, можно вызвать скорую и попытаться его реанимировать, но шансов нет, никто не выживет после такой потери крови. К тому же, раны Шарпа будет сложно объяснить полиции, это уже не спишешь на превышение самообороны, тебе ли не знать. 

Эрсталь не ответил, он просто медленно поднялся и повернулся к Альбариньо. 

Его зрачки были расширены, а дыхание было частым от бурлящего в крови адреналина. Через несколько секунд он тихим и хриплым голосом заговорил:

— Думаешь, я попытаюсь его спасти?      

— Зависит от степени твоего сочувствия. Но даже если отбросить факты, о которых я не имею права рассуждать, ты все равно остаешься для меня загадкой, — сказал Альбариньо, стараясь скрыть улыбку в голосе. Сейчас меньше всего ему хотелось, чтобы Эрсталь бросился на него с ножом. 

— Степень моего сочувствия… 

—  Мы оба понимаем, что с моральной точки зрения нельзя обвинять жертву в слабости. Хотя, учитывая то, что мы делаем, говорить о "морали" — уже само по себе является шуткой, — Альбариньо пожал плечами, по-прежнему глядя на Эрсталя, в его зеленых глазах мелькнуло беспокойство. — Но посмотри на себя, Эрсталь: ты так зол, и этот гнев вызван не только тем, что сделал этот безвкусный тип, ты также злишься на то, что Билли выбрал бегство от всего этого, и из-за этого ты будто сердишься на себя самого. Именно поэтому ты не станешь его спасать, хоть и сочувствуешь ему, а продолжишь смотреть, как душа покидает тело человека, на которого ты злился все эти годы.

— А профайлеры говорят, что ты не способен к сопереживанию, — ухмыльнулся Эрсталь. 

— Просто мы с тобой слишком близки на многих уровнях, и мое понимание тебя не означает, что нужно полностью опровергнуть исследования Ольги, — Альбариньо позволил себе улыбку, и в этот момент самая длинная струйка крови из-под тела Билли уже почти достигла подошвы Эрсталя, будто тонкая красная лоза, готовая утащить в бездну любого, кто попадется ей. 

— Хотя сейчас обсуждать путешествия во времени бессмысленно, но если бы у тебя была возможность вернуться в прошлое, ты бы позволил себе умереть в тот момент, когда пытался покончить с собой?

— Тема в самом деле бессмысленная, — холодно ответил Эрсталь. 

— С точки зрения психологии, это имеет большое значение, — Альбариньо цокнул языком, но, видимо, смирился. — Ладно, если настаиваешь, давай вернемся к реальности: что ты собираешься делать с этим типом?

Тот, о ком он говорил, теперь отчаянно пытался доползти до двери и сбежать. Одна его рука была вывихнута, в другом плече торчал нож, а обе ноги истекали кровью. В таком состоянии Шарп извивался, используя свою единственную подвижную руку и другое плечо, чтобы ползти, оставляя за собой длинный кровавый след на полу.

Эта сцена выглядела как классический эпизод из фильма ужасов, где жертва отчаянно пытается убежать от монстра, но тот вот-вот схватит ее за лодыжки и утащит обратно под кровать, пока невезучий главный герой не обнаружит ее изувеченное тело.

Реальность была не так уж далека от этого. Альбариньо некоторое время наблюдал за попытками Шарпа доползти до двери, а затем снова повернулся к Эрсталю. Даже если тот больше не представлял для него угрозы, язык тела Пианиста выдавал напряжение, его дыхание было частым, и Альбариньо предположил, что его сердце все еще бешено колотится.

Они погрузились в тишину, нарушаемую лишь тихими стонами и отчаянным шуршанием тела по полу. Эрсталь смотрел на этот леденящий душу кровавый след и на извивающееся в агонии тело мужчины, а затем просто сказал:

—  Предоставь его мне.

— Конечно, — улыбнулся Альбариньо, хотя знал, что Эрсталь вряд ли оценит эту улыбку. — С удовольствием.

Альбариньо никогда раньше не видел Эрсталя «за работой»: ни в зале суда, ни в такие таинственные ночи. Тот вечер в его доме был не в счет, потому что там было примешано слишком много личных эмоций, и, поскольку они оба знали, что жертва в конечном итоге выживет, все происходившее до этого, как бы болезненно и реалистично это ни было, не имело значения.

Теперь же он наблюдал, как Эрсталь тащил Шарпа обратно в центр комнаты, добавляя еще один яркий мазок к кровавым следам на полу. Тот продолжал отчаянно стонать, а когда Пианист вытащил нож из его плеча, он резко вскрикнул.

Но на это уже никто не обращал внимания. Эрсталь перевернул его, и Шарп теперь лежал на полу, как жертвенное животное, отчаянно дергаясь. Упершись коленом в его плечо, Эрсталь схватил его за челюсть.

«Он не надел перчатки», — подумал Альбариньо и вспомнил свои прежние рассуждения: латекс и кожа на пальцах не дают ощущения близости. Он был уверен, что Эрсталь никогда не надевал перчатки и вытаскивал внутренности жертвы из вскрытой брюшной полости голыми руками. Что касается случая в доме Альбариньо, он надел их только потому, что хотел сохранить кровавые следы на полу и не стал за собой прибираться.

Для теперешней сцены преступления это не имело значения. Он прекрасно понимал, что после того, как все будет закончено, им придется тщательно вымыть всю комнату химикатами, чтобы криминалисты не смогли найти здесь ни одного образца ДНК. Мысль о том, что Эрсталь был мастером уборки, сама по себе была комичной, учитывая, что в его холодильнике не было даже нужных приправ. А прямо сейчас Пианист с силой разжал челюсть Шарпа, а затем вонзил нож ему в рот.

Лезвие было слишком длинным, и Эрсталь не старался быть аккуратным. Альбариньо наблюдал, как он отрезал язык Шарпа: естественно, Вестерлендский пианист сделал бы именно это, учитывая шрамы на лице Билли. Кусок мягкой, окровавленной плоти был брошен на пол. Это было сделано исключительно для того, чтобы Шарп не задохнулся от собственного языка, который может попасть в его дыхательные пути.

Но, казалось, он уже и так почти захлебнулся кровью. Хотя Альбариньо знал, как вытащить язык из челюсти трупа при вскрытии, он не представлял, сколько крови может вытечь, если отрезать язык по-живому. Пианист сидел верхом на Шарпе, а тот отчаянно дергался под ним, кровь хлестала из его рта, заливая горло и заставляя его кашлять.

— Ты мог бы завести собаку, — вдруг предложил Альбариньо, глядя на левую руку Эрсталя, державшую нож. — Если скармливать ей куски мяса, такую драматичность оценил бы любой кинорежиссер.

— Я не какой-нибудь крестный отец мафии, —  ответил тот, не поднимая головы. Его ледяной голос был лишен всяких эмоций, пока он занимался своим делом. Но зрелище не было шокирующим. Эрсталь днем и Эрсталь ночью отличались не больше, чем бабочка и кокон, и Альбариньо легко находил между ними много общего.

Пианист продолжил свою работу, и, лишившись языка, Шарп стал значительно тише. Альбариньо наблюдал, как Эрсталь с легкостью разрезал одежду Шарпа и избавлялся от нее. Он не был так аккуратен, как в доме Альбариньо, этот этап был выполнен исключительно с практической точки зрения: снять одежду с жертвы самым простым способом, не повредив кожу.

Наконец, Пианист опустился на колени перед обнаженным телом мужчины. Взгляд Шарпа был полон ужаса, как у ребенка, впервые услышавшего перед сном от родителей страшную религиозную историю о демонах. Но правда заключалась в том, что в самых глубинах земли нет серных озер, и никакой дьявол, готовый утащить в ад, не следит за тобой, зато на земле такие существа есть.

— Итак, — сказал Альбариньо, — это твой чистый холст.

Эрсталь никак не ответил. Альбариньо даже не был уверен, слушает ли он его, но это не имело значения. Его сосредоточенность была настолько сексуальной, что Альбариньо, который знал многих мужчин и женщин, мог бы дать ей наивысшую оценку, а если на картине замазать нож в руке и кровавое месиво перед ним, вероятно, 75% взрослого населения мира сочли бы его сексуальным.

Но Эрсталю было невдомек о мыслях Альбариньо. Он методично продолжал свою работу: начав с окровавленных губ Шарпа, он отрезал их, обнажив белые зубы, и бросил эти куски плоти на пол. Затем настала очередь ушей и носа — тех частей тела, которые не приведут к немедленной смерти от потери крови. После этого он отрезал гениталии и принялся снимать кожу с груди Шарпа, начав движение вдоль ключиц.

Даже для Вестерлендского пианиста такие кровавые сцены были редкостью. Воздух наполнился отвратительным металлическим запахом. Когда нож только вонзался в кожу, можно было разглядеть линии порезов, но почти сразу раны заполнялись жидкостью, и следующие движения ножа превращались в плавание в кровавом море.

Альбариньо вспомнил дело в прошлом апреле, когда подозреваемый в изнасиловании и убийстве четырех женщин был убит Пианистом. Тот вскрыл ему брюшную полость, извлек все органы, а затем поместил отрезанные конечности и гениталии жертвы обратно в живот, после чего зашил его.

Альбариньо до сих пор отчетливо помнил ту сцену преступления, в основном потому, что именно он вскрыл швы на животе жертвы и извлек оттуда куски конечностей. Живот жертвы был растянут до визуально неприятного размера из-за помещенных внутрь отрубленных частей тела. Даже Ольга тогда признала, что «Это слишком жестоко даже для Пианиста».

Вот в чем была причина его чрезмерности, причина, по которой Альбариньо смог, как иголку в стоге сена, найти первое преступление Эрсталя Армалайта среди множества дел в Кентукки. Все было так очевидно.

На Эрстале была лишь простая рубашка жемчужно-серого оттенка, и теперь ее передняя часть и манжеты были полностью пропитаны кровью, а новые пятна крови накладывались на еще не высохшие старые. Это был один из тех моментов, когда болезненная придирчивость Эрсталя к чистоте не давала о себе знать, и Альбариньо догадывался, что тот почти наслаждается ощущением крови, стекающей по его пальцам. 

Чтобы сделать работу аккуратно, требуется много времени, но на самом деле снять кожу не так уж и долго, в отличие от хирургической операции. Эрсталь делал это слишком умело, но в деле Пианиста было не так уж много жертв с содранной кожей, и Альбариньо мог лишь предположить, что этот человек совершал преступления в других штатах, прежде чем открыть свою юридическую фирму в Вестерленде. 

Наконец кожа была содрана, Шарп уже находился в полубессознательном состоянии, и его туловище теперь выглядело как кусок сырого мяса с красно-белыми прожилками, едва ли напоминая человека. Альбариньо наблюдал, как кончик ножа Эрсталя скользит по животу Шарпа, и спокойно предупредил:

— Если ты сделаешь такой разрез, он умрет практически мгновенно. 

Пианист, стоя на коленях в луже крови, смотрел на окровавленное тело и спустя несколько секунд ответил:

— Я знаю. 

И все же он вонзил нож, неглубоко, не задев сердце, но заставив поток крови хлынуть из тела. Тело под его пальцами дернулось, Эрсталь провел лезвием вниз, от груди к животу, затем вытащил нож, вернулся к исходной точке и снова вонзил его. 

Казалось, он просто смакует ощущение пронзающего плоть ножа. Разрезы были четкими, ровными, без малейших колебаний... как пробные надрезы на запястьях Эрсталя, как свежие шрамы под манжетами Билли. 

— Вообще-то это случилось в школьном туалете, — вдруг произнес Эрсталь, словно прочитав мысли Альбариньо. 

— Что?

Эрсталь со звонким стуком уронил нож на пол, будто утомившись и собираясь закончить дело. Он достал из кармана кусок фортепианной струны, обмотал ее вокруг шеи Шарпа и начал медленно и уверенно затягивать. 

Даже в полубессознательном состоянии Шарп инстинктивно начал бороться, напоминая рыбу, с которой сняли чешую и вспороли брюхо, но все еще дергающуюся на разделочной доске. Пианист смотрел на него сверху, его руки были тверды, и струна глубоко врезалась в шею Шарпа, оставляя последний ужасный след. 

— Однажды вечером после того, как это случилось, я не пошел домой после уроков. В школьном туалете я перерезал запястья канцелярским ножом. 

Теперь же его запястья были полностью покрыты чужой кровью, уже было ничего не разглядеть. 

— Ты всегда был слишком суров к себе, — задумчиво сказал Альбариньо, вспомнив шрамы, которые он увидел под манжетами Эрсталя в ночь, когда умер Лэндон.

— Но тогда я был слишком глуп и не знал, где именно находятся вены, — усмехнулся Эрсталь. 

— Что было потом? — спросил Альбариньо. Ему хотелось узнать, сожалел ли Эрсталь и пытался ли сделать это снова, но понимал, что не получит ответа. 

— Естественно, меня отстранили от занятий, — ответил тот, слегка нахмурившись. Его руки оставались неподвижными, а тело Шарпа наконец перестало дергаться: его дыхание остановилось. 

И в этот момент Эрсталь поднял глаза на Альбариньо: его лицо было спокойным, волосы по-прежнему идеально уложены, на скуле виднелась случайно попавшая капля крови. Он стоял на коленях в постепенно застывающей луже крови возле освежеванного трупа, в самом центре витающего в комнате запаха смерти. Его взгляд был холодным и острым, а под спокойной гладью двух голубых озер таился поток безумия. 

Альбариньо глубоко вдохнул. 

Они оба молчали, казалось, любой звук мог разрушить эту сцену. А затем Альбариньо шагнул вперед в еще не застывшую лужу, и, опустившись на колени рядом с Эрсталем, ощутил, как кровь начинает пропитывать его брюки. 

Он протянул руку, поймав пальцы Пианиста, и почувствовал скользкую от крови кожу под своей ладонью. Потянув его руку к себе, Альбариньо склонился, целуя Эрсталя в губы.

Глава 42. Пляши, куколка, пляши! – 6 ♥

— Альбариньо…— произнес Эрсталь.

Он не смог закончить фразу, поскольку в следующую секунду оказался прижат к полу. Не было нужды притворяться, ведь если бы Пианист не позволил, Альбариньо никогда бы не добился своего так легко, но сейчас ладонь Эрсталя лишь слегка уперлась в пол, пальцы заскользили по луже крови, оставив на полу четкий след, а затем его спина врезалась в пол.

Альбариньо одной рукой подстраховал его затылок, но в нынешних обстоятельствах этот жест сложно было назвать проявлением заботы.

Его глаза горели жутковатым ярко-зеленым, пробуждающим образы волков, болотных огней и бурлящих кислотных луж. Обычно Эрсталь не удивился бы любой выходке этого безумца, но в такой момент…

—  Ты усложняешь мне предстоящую уборку места преступления, — тихо произнес он, но большая часть слов была проглочена Альбариньо.

Альбариньо целовал его, поднимаясь от губ к скуле, а затем прикусил зубами мягкую мочку уха и прошептал с насмешкой:

— Тебе не все равно? Можем просто сжечь все к чертям.

Слово «сжечь» не должно сопровождаться словом «просто», и серийному убийце, еще не потерявшему голову от собственной гордыни, не следовало бы заниматься подобным на месте преступления.

Но Билли все еще лежал в углу, его широко открытые глаза навсегда устремились в пустоту. Эрсталь, лежа на полу, чувствовал, как его рубашка постепенно пропитывалась кровью, просачивающейся в щели пола и заставляющей кожу гореть. Шарп превратился в окровавленную скульптуру, напоминающую глиняный эскиз художника, вылепленный без деталей и размытый в нечто неопределенное.

В темном уголке сознания Эрсталя над ним все еще нависал не освещенный хрустальной люстрой мрачный свод церкви, наполненный звуками пианино, струны которого были словно нити судьбы из веретена богини*, ведущие человека в неизведанное.

Уголки губ Альбариньо изогнулись в сладкой, ядовитой улыбке, и он снова спросил:

— Тебе правда не все равно? Ты всегда принимаешь все так близко к сердцу?

Холодные пальцы убийцы схватили его запястье, прижимая руку к полу и погружая ее в кровь, пока кожа не стала совсем скользкой. Мозолистые пальцы Альбариньо скользнули по коже, стирая почти засохшую кровь и обнажая множественные шрамы на запястье: мелкие, пробные, называемые «колебаниями», и один глубокий, цвета слоновой кости, имя которому было Смерть.

— Мне все равно, — услышал Эрсталь сам себя.

Был ли этот ответ ложью, зависело от вопроса, на который он отвечал. Альбариньо милостиво не стал разоблачать его. Им не было нужды обсуждать, что Эрсталя волновал не Билли и уж точно не Энтони Шарп, история серийного убийцы —  это всегда история эгоцентричного психопата, и не стоит лишний раз это подчеркивать.

Поэтому Альбариньо просто продолжал целовать его, а окровавленная рука скользнула под рубашку Эрсталя. К счастью, тот ехал сюда не прямо из офиса, поэтому на нем не было жилета, галстука, запонок, булавок, подтяжек, и всего прочего, что могло помешать Альбариньо. Его пальцы были влажными и скользкими, но не горячими.

Кровь уже остыла.

— Я станцевал под твою песенку, — выдохнул Эрсталь, когда Альбариньо начал расстегивать пуговицы его рубашки. — Теперь ты доволен?

— Думаю, не нужно снова напоминать, что это не я вынудил тебя к этому, — лениво пробормотал Альбариньо. Он впечатал в горло Эрсталя красный след от зубов, прямо над старым белым шрамом на его кадыке.

Шрамы на его коже никогда не исчезнут, как и следы укусов Шарпа на лице Билли, они останутся с ним, пока он не сгниет и не превратится в прах.

Альбариньо расстегнул его рубашку, явив бледную кожу груди — конечно, Эрсталь Армалайт был не из тех, кто ходит на пляж. Пальцы Альбариньо оставляли на коже кровавые беспорядочные следы, которые постепенно засыхали, превращаясь в шершавые коричневые пятна.

Эта сцена напоминала ту ночь с обсуждением белого вина, когда кровь на коже Альбариньо складывалась в похожий узор. Сейчас большинство его порезов уже зажило, несколько упрямых струпьев все еще оставались черными, но остальная кожа была новой, нежной и розовой, образуя буквы.

— Полагаю, мы сходимся во мнении, что человеческое тело — это прекрасный холст, — голос Альбариньо звучал низко и хрипло, словно он был чем-то очарован.

Эти слова должны были пробудить в Эрстале чувство опасности, учитывая, что именно он оставил на теле Альбариньо оскорбительную надпись. Теперь, оглядываясь назад, возможно, он поступил бы иначе, если бы не был так зол, и Альбариньо был прав: слово «Психопат», несмотря на количество букв, могло бы стать неплохим выбором.

Но Альбариньо уже прижимался губами к его ключице, следуя вдоль кровавых следов и изгибов кожи, оставляя после себя красноватые отметины. Ощущения были интимными и щекотными одновременно, Эрсталь слегка выгнулся, угрожающе положив ладонь на плечо Альбариньо и кончиками пальцев касаясь его пульсирующей артерии.

А затем он ответил:

— Да, но вкусы у тебя так себе — это кровь педофила.

— Действительно, — Альбариньо влажно лизнул кровавый след возле пупка Эрсталя, ощущая, как мышцы живота подрагивают под его губами, — но, когда Шарпа арестовали, и полиция проверила его, заразных болезней у него не было; так что был педофил, а сейчас — просто труп, а это — просто кровь.

Именно таков был образ мыслей Воскресного садовника. Ему было все равно, педофил или филантроп, кровь Христа или Сатаны — для него не имело разницы, если только она не могла превратиться в вино.

— Подозреваю, будь он жив, тебя бы это тоже не особо волновало, — прошипел Эрсталь, пока Альбариньо возился с пуговицами на его брюках.

— К чему волноваться? Человек — просто творение из плоти и крови, в которое вдохнули немного души. Идеалисты** говорят, что именно человеческий разум придает смысл всему, но я сомневаюсь, что это относится к этому экземпляру, — тихо фыркнул Альбариньо, и его рука скользнула в брюки Эрсталя, взявшись за уже напрягшийся член. Его движения были настолько умелыми, что легко можно было себе представить, как он в течение многих ночей ублажал своих партнеров. Прикосновения были влажными, липкими и обжигающими, но ощущения были иными чем со смазкой, поскольку его рука была вся в крови.

Эрсталь резко вдохнул, ощущая, как удовольствие, приносимое Альбариньо, пронзает его, словно иглы или острые клыки животного. Секс с Воскресным садовником никогда даже близко не был теплым и мягким: он был сродни грозовым тучам, молниям и западному ветру, под его пальцами рождались электрические разряды, вызывая ощущения, подобные уколам игл.

Альбариньо склонился, чтобы снова поцеловать его: он заскользил губами вдоль его торса, покусывал и ласкал его бедра, словно язычник, поклоняющийся божеству на алтаре, поднося предкам кровь и головы врагов.

Эрсталь приподнялся на пятках, чтобы позволить другому стянуть с него брюки. Вся эта затея с любой точки зрения была плохой идеей. И дело не в том, что он лежал в постепенно засыхающей луже крови: звукоизоляция в доме была очень хорошей, а уровень арендной платы и текучесть населения в этом районе гарантировали, что никто не станет вызывать полицию, даже если у вашей двери будет стоять амбал и громко стучать. Но все это не было оправданием для того, чтобы трахаться на месте преступления, это просто абсурд.

С каждым движением Эрсталь чувствовал, как жидкость выжимается из пропитанной кровью ткани, издавая хлюпающие звуки. Альбариньо поцелуями спустился по его животу, влажные губы коснулись мошонки, его пальцы беспокойно блуждали по промежности Эрсталя.

Эрсталь приподнялся на локтях и спросил:

— Глупо рассчитывать, что у тебя есть с собой смазка, да?

Он надеялся, что произнес это уверенным тоном, но реальность была далека от идеала, его голос дрогнул в тот момент, когда Альбариньо захватил в рот одно из его яичек и что-то невнятно хмыкнул — черт знает, что он имел этим в виду.

В самом деле, кто из серийных убийц берет с собой смазку на дело? Это было бы за гранью странного.

Прекрасно понимая, каков будет ответ Альбариньо, и зная, что тот задумал, Эрсталю пришлось как-то отреагировать на отсутствие смазки. Он грубо схватил Альбариньо за волосы, заставив того поднять голову.

— Только посмей…— строго предупредил он.

В одном Альбариньо был прав: кровь на полу ничем не отличалась от любой другой крови в мире, как и от той, что лилась в ту ночь, когда Пианист оставлял шрамы на теле Альбариньо. И раз они убедились, что у Энтони Шарпа нет болезней, передающихся через кровь, то им не стоило беспокоиться...

Но сейчас Эрсталь смотрел на Альбариньо таким свирепым взглядом, только чтобы предотвратить попытку того окунуть пальцы в кровь и дотронуться до него. Альбариньо понимающе улыбался. Несмотря на то, что влажный, возбужденный член Эрсталя непристойно прижимался к щеке Альбариньо, взгляд Садовника был все еще острым, словно лезвие.

— Ах, какой же ты привередливый, Пианист, — медленно произнес Альбариньо.

А затем он резко схватил Эрсталя за бедра закинул его ноги себе на плечи.

Тот на мгновение потерял равновесие и почувствовал, как его рука в попытке найти опору скользнула по груди мертвеца. Кровь на полу уже начала подсыхать, приобретая странный оттенок; кровь жертвы исчезала, как и ее душа, и теперь уже было неважно, касались ли его пальцы плоти, которой суждено было сгнить.

Но сейчас все было по-другому; он помнил ощущение, когда нож пронзил эту плоть; воспоминание об этом до сих пор заставляло его сердце учащенно биться, а кончики пальцев покалывало.  Альбариньо спокойно согнул его, без стыда зарывшись головой в его промежность и пытаясь проникнуть языком в мягкую, скрытую глубину.

Прикосновения губ Альбариньо обжигали, а там, где он вцепился руками в бедра Эрсталя, кровь вязкой струйкой потекла между пальцев, оставляя на коже темно-красные дорожки. Впиваясь в его бедра, Альбариньо выжимал из легких Эрсталя стоны и вздохи.

Они могли бы сказать в качестве оправдания, что причиной их потери контроля стал мертвец в комнате, потому что они отличались от других людей, но и это тоже могло быть ложью.

Альбариньо намеренно издавал ртом непристойные звуки. Пальцы Эрсталя царапали пол, он уставился в безликий потолок, подозревая, что его взгляд, возможно, еще более пустой, чем у мертвеца. Наконец зачинщик выпрямился, его губы были алыми, а голос звучал с неподдельным самодовольством.

— Будет больно, — предупредил Альбариньо и принялся одной рукой расстегивать свой ремень. Эрсталь в этот момент впервые в жизни осознал, насколько его раздражает, что он лежит практически голым в то время, как другой человек все еще одет, но, учитывая, что именно этого человека Пианист изрезал ножом, превратив его одежду в клочья, возможно, ему следовало быть снисходительнее.

Эрсталь ответил на предупреждение тихим холодным смешком, сорвавшимся с его губ, но все равно прозвучавшем громко в комнате, где только что побывала смерть. Альбариньо, удерживая его ноги под коленями, принялся медленно входить в него, прислушиваясь к тихим ругательствам и вздохам. Эта жгучая, пронзающая боль была не менее наполнена жизнью, чем убийство.

Он вспомнил, как Альбариньо уже говорил что-то о связи между сексом и смертью…

Но сейчас было не время думать об этом, теперь Альбариньо нависал над ним, как огромная тень, зарывшись пальцами в его волосы и оставляя на них влажные следы крови.

Удерживая за виски, он заставил Эрсталя повернуть голову, и его щека прижалась к луже крови, липкой и неприятной, а тело Энтони Шарпа лежало совсем рядом: лицо залито кровью, живот распорот, внутренности готовы были вот-вот вывалиться наружу из глубоких порезов, отвратительные зубы обнажились, а в уголках рта запеклась бледно-красная пена.

— Думаю, ты будешь против, но я бы с удовольствием взял тебя прямо не нем, — в голосе Альбариньо почти не было насмешки, но все же в конце фразы словно послышался треск электричества. — Нет, прости — на «этом». (прим.пер. Здесь идет игра слов: «на нем» - Ал говорит как об одушевленном предмете, а «на этом» - уже о неодушевленном). Ты бы почувствовал, как кровь выжимается из тела, стекая вниз и образуя фиолетовые пятна на коже, как мышцы постепенно коченеют, как мутнеет роговица, будто ты смотришь в глаза самой смерти. Именно в такие моменты ты понимаешь, что все еще жив, а это — всего лишь пыль.

Эрсталь мысленно выругался: он и не сомневался, что Альбариньо Бахус способен на такое, это лишний раз доказывало, что Пианиста ошибочно считали хуже Воскресного Садовника.

— Конечно, я против, — прошипел он почти обвиняющим тоном, — многим известно, что я убиваю только тех, кто мне не нравится…

Его голос оборвался, превратившись в резкий вдох, балансирующий на грани боли и экстаза.

— Из-за того, что они являются отражением твоих кошмаров, или это просто бессмысленное самонаказание? — Альбариньо поджал его ноги, безжалостно изогнув тело. —Ты настолько ненавидишь себя за то, что не смог сопротивляться с самого начала? Сравнимо ли твое удовольствие от убийства с болью от кошмаров, терзающих тебя по ночам?

Обсуждать это было бессмысленно, Эрсталь смотрел на него из-под слипшихся от крови ресниц, но суровая реальность смягчала этот взгляд. Альбариньо нависал над ним сверху: воротник рубашки был расстегнут, на шее и ключицах виднелись свежие, тонкие, как нити шрамы, уходящие под ткань. Эти следы останутся с ними навсегда, как неизгладимые воспоминания.

Альбариньо взглянул на него, внезапно вздохнул и наклонился ниже. Его более длинные пряди волос упали, коснувшись щеки Эрсталя.

— Мистер Армалайт, — прошептал он ему на ухо, медленно и интимно растягивая каждое слово. — Я повторю еще раз: ты совершенно не похож на тех людей.

Альбариньо выбрал этот момент, чтобы глубоко вонзиться в его тело, чувствуя, как мышцы судорожно сжимаются вокруг его члена, мягкие, горячие, неистовые. Эрсталь издал хриплый стон, как будто его только что душили.

Альбариньо одной рукой схватил его за волосы, а другой принялся щипать соски, размазывая на коже его груди и живота полузасохшие темные следы. Эрсталь слабо пытался сопротивляться, запах крови в воздухе был настолько густым, что казалось, он вот-вот поглотит их как черный водоворот. Он задыхался под плотным натиском Альбариньо, пока тот не засунул палец ему в рот.

Эрсталь ощутил яркий привкус крови на кончике и, конечно, понял, откуда она взялась. Тяжело дыша, он яростно впился в него зубами. Он в самом деле приложил силу, хотя и не настолько, чтобы прокусить кожу, но этого было достаточно, чтобы Альбариньо тихо зашипел.

Словно в отместку, Альбариньо еще глубже толкнулся в него, задев простату и вырвав из горла Эрсталя стон, сдобренный проклятиями.

Альбариньо вытащил указательный палец, на основании которого в качестве украшения остался красный след от укуса. Он прижал палец к уголку рта Эрсталя, смешивая кровь со слюной на коже, и сказал:

— Ты настолько выше его, что он даже не заслуживает твоего отвращения.

— ...Ты не понимаешь, — сквозь зубы процедил Эрсталь, захлебываясь от переизбытка удовольствия. Напор Альбариньо пронзал его кожу вереницей электрических разрядов. Он гневно стукнул ногой по спине Альбариньо, но это не заставило того замедлить темп.

— Я понимаю, — Альбариньо перешел на шепот, когда снова склонился, и его губы коснулись влажного уголка рта Эрсталя. — Понимаю, откуда берется твой гнев, где рождается твоя вина, и знаю твое отвращение, хотя и не одобряю его и, боюсь, не способен понять. Но все равно…

Он снова поцеловал его в губы, и на этот раз поцелуй был почти нежным и чистым.

— Вот с губ моих весь грех теперь и снят, — прошептал он.

Примечание автора:

«Вот с губ моих весь грех теперь и снят» — цитата из Шекспира, «Ромео и Джульетта». ***

От переводчика:

* Богини Судьбы встречаются в разных мифологиях и имеют похожие атрибуты. Иногда их трое, иногда — одна, и как правило, все из них изображаются с веретенами, плетущими нити судеб людей и даже богов (например, у скандинавов).

Несколько изображений и описаний для сравнения:

В Древней Греции — Мойры, три сестры: Клото, Лахесис и Атропос.

Клото ("Прядущая") — прядет нить жизни.

Лахесис ("Дающая жребий") — измеряет длину нити, определяя продолжительность жизни.

Атропос ("Неотвратимая") — перерезает нить, символизируя смерть.

Мойры считались могущественнее богов, даже Зевс не мог изменить их решений.

В Древнем Риме это Парки: Нона, Децима и Морта и в целом они очень похожи на Мойр.

Скандинавская мифология: Норны — Урд, Верданди и Скульд.

Урд ("Судьба") — связана с прошлым.

Верданди ("Становление") — связана с настоящим.

Скульд ("Долг") — связана с будущим.

Норны живут у корней мирового дерева Иггдрасиль и поливают его водой из источника Урд, чтобы оно не погибло. Они также плетут нити судьбы, но их влияние распространяется не только на людей, но и на богов (включая самого Одина).

В славянской мифологии нет четкого разделения на трех богинь, как в греческой или скандинавской традиции, но идея "прядения судьбы" присутствует. Одной из таких богинь судьбы считается Макошь.

** Полагаю, здесь речь идет о философской позиции, противостоянии идеалистов и материалистов. Идеалистическая философия утверждает, что сознание, мышление или духовное начало первично по отношению к материи, и что именно человеческое сознание придает смысл и значение окружающему миру.

Материалисты, напротив, утверждают, что материя первична, а сознание вторично, то есть оно является продуктом материального мира.

*** В дословном переводе с китайского у автора фраза звучит так: «Твой грех коснулся моих губ». По идее, в контексте это правильно, и таким образом Альбариньо “снимает” грех с Эрсталя. Но в оригинале и в переводах на русский получается наоборот, поскольку эта фраза принадлежит Ромео после того, как он поцеловал Джульетту:

Вот с губ моих весь грех теперь и снят.

А  Джульетта отвечает: 

Зато мои впервые им покрылись. (пер. Б. Пастернака)

В общем, оставляю это на размышление читателя, кто тут с кого какой грех снял 😂

http://bllate.org/book/14913/1420241