Готовый перевод Wine and Gun / Вино и револьвер: Глава 43. Дионис из могилы – 1

— Придет время — состаришься, тело одряхлеет, и в один прекрасный день, когда все кругом будет веселиться на солнце и ликовать, ты будешь валяться, как высохшая былинка, которой больше уж не расти!

Мать Альбариньо, Шана Бахус, читала эти строки, пока ее пальцы лежали на толстой обложке книги сказок, а голос был тихим и мягким. Ее пяти- или шестилетний сынишка утопал в мягкой постели, окутанный светом прикроватной лампы. 

— Я не верю тому, что говорят патеры, — будто за могилою нас ждет другая жизнь, это прекрасная мечта, детская сказка, довольно утешительная, если верить в нее. Но я не предаюсь мечтам, а живу действительностью. Пойдем со мною! Будь человеком!

— Жить в действительности? — спросил ребенок. 

— Да, Ал, это то, что ты должен испытать и сделать, — ответила Шана, протянув руку и поглаживая виски ребенка. Его вьющиеся волосы насыщенного золотистого цвета были тонкими и мягкими. Волосы такого цвета у детей часто с возрастом приобретают более темный каштановый оттенок, и этого следовало ожидать. 

Ребенок смотрел на нее, сонно моргая, и тихо спросил:

— Что я должен сделать? 

— Я не могу сказать, что именно, потому что для каждого это что-то свое, — Шана наклонилась и поцеловала малыша в щеку. — Дорогой, когда ты вырастешь, ты сам все поймешь. 

Самое искусство было волшебницей, вовлекающей нас в грех суетного земного тщеславия! Мы лжем и самим себе, и друзьям, и Богу. Змея, скрывающаяся в нас, твердит нам: «Вкуси и станешь подобным Богу!» (2)

Альбариньо, паркуя машину, сказал:

— Полагаю, у каждого из нас есть правило: никогда не расчленять тела в собственном доме, поскольку невозможно полностью избавиться от крови и прочих останков. Никому не хочется, чтобы однажды криминалисты нашли ДНК жертвы в твоей канализации. 

Они приехали на другом арендованном внедорожнике, перед выездом поменяв номера — все та же история, черт знает, откуда у Эрсталя были связи для таких незаконных вещей. Но, опять же, это Вестлерленд. 

Машина остановилась у постройки, похожей на охотничий домик, окруженный лесом. Уже стемнело, и дом виднелся лишь темным силуэтом в отблесках лунного света, отраженного снегом, укрывавшим лес. Выглянув из машины, Эрсталь спросил:

— Это тоже твоя собственность? 

— Формально — нет, — многозначительно подмигнул Альбариньо, доставая из кармана пару латексных перчаток и надевая их, а другую пару бросив Эрсталю. — Надень, я не хочу, чтобы в этом доме остались хоть какие-то отпечатки. Я всегда начеку, чтобы это место не обнаружили копы.

— Так вот почему Шванднер и его люди ничего не нашли в твоем доме, ты расчленяешь тела не там, — вспомнил Эрсталь, имея в виду случай, когда криминалисты обыскали дом Альбариньо после убийства Сары Адельман и не нашли ничего, кроме кучки костей койота. 

Он надел перчатки и вышел из машины. Ночь в начале зимы в лесу была особенно холодной, в темноте не было слышно ничего, кроме изредка раздававшихся птичьих криков. Большинство городов возле Великих озер окружены такими бескрайними девственными лесами, и никто не станет намеренно искать в них одинокий домик. Это было неплохим местом для укрытия. 

— Как правило, я не занимаюсь расчленением у себя дома, хотя иногда часть работы все же делаю там, это одно из преимуществ жизни за городом. С другой стороны, имея в распоряжении четыре акра земли, зачем мне было закапывать обгоревшие кости в сарае за домом? 

Альбариньо захлопнул дверь машины, его голос был спокойным и даже радостным, словно речь шла вовсе не о расчленении тел. 

Он продолжил:

— Работу с крупными кусками я стараюсь не делать дома, но покрыть кости патиной вполне можно и там.

Конечно, Эрсталь понял, о чем тот говорил: о букете снежно-белых цветов на столе в офисе юридической фирмы «A&H». Он бросил на Альбариньо осуждающий взгляд, но тот лишь, улыбаясь, подошел к багажнику машины. 

Внутри лежали два плотно завернутых в полиэтилен трупа, но как бы плотно они ни были упакованы, это не могло скрыть постепенно усиливающийся запах разложения. Вся сцена в этот момент напоминала кадр из фильма ужасов, и Альбариньо мог лишь благодарить судьбу за то, что сейчас зима, иначе тела, пролежавшие плотно упакованными два дня, уже достигли бы стадии вздутия. 

Он был не настолько аморальным типом, чтобы притаскивать трупы к себе домой, и даже будучи судмедэкспертом, не мог выносить вид разлагающихся, раздутых тел с вываленными наружу из-за скопившихся внутри газов языками, не говоря уже о запахе. 

Сегодня была пятница, и только после работы в конце дня выдающийся адвокат мистер Армалайт смог наконец заняться теми, кого он убил в среду. Не говоря уже о том, что в четверг, в День Благодарения — кто вообще придумал этот праздник? — у него даже было судебное заседание, что, естественно, стало еще одной причиной отложить свою любительскую деятельность серийного убийцы по избавлению от тел. 

А Альбариньо действовал по принципу «если ты не уберешь, то и я не буду», будто речь шла о грязной посуде в раковине, оставшейся после ужина. И хотя его отпуск еще не закончился, он явно предпочел бы пойти в Бюро и досаждать своим коллегам, чем позволить этим двум телам сдвинуться с места на полу дома Эрсталя. 

Все это напоминало детский спор на тему «почему сегодня моя очередь делать уборку». Наконец, настала пятница, и они смогли отвезти эти два тела в тайное, зловещее убежище Альбариньо, предназначенное исключительно для психопатов. 

Альбариньо вытащил один из плотно завернутых черных мешков, даже не моргнув глазом и словно не замечая сладковатого запаха разложения, витающего в воздухе. Он улыбнулся Эрсталю:

— Сделай одолжение, помоги, ты ведь знаешь, что это работа не для одного человека. 

Только Альбариньо умел говорить о таких вещах так, словно речь шла о печати документов на принтере. 

Эрсталь недовольно посмотрел на него, а Альбариньо наигранно смягчив тон, добавил:

— Ну же, ты ведь обещал помочь. 

Два дня назад. 

С тех пор как Эрсталь впервые встретил Альбариньо Бахуса, он часто задавался вопросом: почему, черт возьми, все сложилось именно так. 

В ванной комнате стоял густой пар, Эрсталь погрузился в воду, чувствуя, как напряженные мышцы постепенно расслабляются. Во время душа его кожа раскраснелась от усердного трения, в основном из-за того, что этот сукин сын Альбариньо измазал его всего в крови. В процессе убийства Эрсталь не обращал внимания на брызги теплой крови, но когда все заканчивалось, его сердце успокаивалось и адреналин переставал управлять его действиями, он начинал испытывать отвращение к засохшим пятнам.

В другом углу ванной комнаты из душевой кабины все еще доносился звук льющейся воды. Альбариньо стоял к нему спиной, мыл голову, и кожа его спины без единого шрама блестела под светом лампы. В этот момент в голове Эрсталя снова возник вопрос: как его жизнь дошла до такого? 

Каким образом он оказался в одной ванной с другим психопатом-убийцей? 

Когда Альбариньо нагло протиснулся в ванную комнату рядом с хозяйской спальней Эрсталя, тот задал вполне логичный вопрос:

— Почему бы тебе не пойти в гостевую ванную?

Альбариньо подмигнул и весело ответил:

— Но мы же вместе убивали, почему бы не помыться вместе? 

Этот ответ был настолько прямолинейным, что мог бы заставить всех полицейских Вестерленда разрыдаться, включая Барта Харди. Особенно Барта Харди. 

Этот инфантил загородил вход в ванную, а Эрсталь, чувствуя все больший дискомфорт от засохшей крови на коже и прилипшей к ней одежды, нахмурился и спросил:

— Мне нужно прострелить тебе башку, чтобы ты оставил эту идею? 

— Уверен, что единственный пистолет в этом доме находится в моей кобуре, вместе с моим пальто, — Альбариньо не акцентировал внимание на слове «моем», но его улыбка стала еще шире. — И даже если ты не согласишься, я не стану тебя заставлять, но буду стоять здесь и смотреть на тебя с таким видом, что тебя замучают угрызения совести. 

Угрызения совести у маньяка? Серьезно?

Эрсталю не хотелось спорить с ним по таким пустякам, учитывая, что до этого он, весь покрытый засохшей кровью, два часа возился с уборкой на месте преступления, страдая от запаха химикатов и крайней усталости. Да кто вообще занимается уборкой после секса?

Кроме того, рациональная часть его сознания подсказывала, что Альбариньо в самом деле способен загородить вход, пытаясь воззвать к совести другого серийного убийцы. На самом деле, к этому моменту он уже не мог представить ничего, на что бы не был способен Садовник. 

Впрочем, после тех разговоров о любви на диване в съемной квартире Альбариньо, Эрсталь понимал, что в будущем ему придется идти на многие уступки. Некоторые из них будут незначительными, например, этот спор о ванной, а другие могут стоить ему жизни. 

Размышляя об этом, он ощущал безысходность, как хозяин собаки, который вернулся домой и в очередной раз обнаружил разодранный диван. И он понимал, что это еще одна форма тех молчаливых уступок, на которые он пойдет. 

Так что он просто сделал шаг в сторону, пропуская улыбающегося Альбариньо внутрь. 

Эрсталь устало положил голову на край ванны, чувствуя, как в висках снова начинает пульсировать боль. Головные боли, вызванные шейным спондилезом, преследовали его уже много лет, как кошмар, от которого невозможно избавиться. Сейчас его ноздри заполнил влажный запах смываемой засохшей крови и свежий аромат его шампуня. Он прикрыл веки, ощущая сопутствующее боли легкое головокружение. 

Звук воды прекратился, и тень нависла над ним. Эрсталь открыл глаза и увидел все еще улыбающегося Альбариньо, стоящего рядом с ванной. Его кожа была мокрой и раскраснелась от горячей воды, а он даже не удосужился обернуться полотенцем. 

— Можно войти? — спросил он.

Ему удалось произнести это так, будто это была шутка с намеком. 

Эрсталь, больше не желая на него смотреть, раздраженно спросил:

— Не мог бы ты просто свалить в гостевую ванную? 

— Думаю, после сегодняшних событий нам еще многое нужно обсудить, — откровенно ответил Альбариньо. Видимо, его гениальный ум озарила идея обсудить все это голышом в ванной. И прежде чем Эрсталь успел озвучить эту мысль, тот уже шагнул внутрь, и пальцы его ступни коснулись бедра Эрсталя, вызвав легкое колебание воды. 

Он мягко добавил:

— Пожалуйста, подвинься вперед, я хочу быть сзади. 

Теперь Эрсталь был уверен, что все это было одной грязной шуточкой.

Он фыркнул, но все же освободил место. В конце концов, что бы он ни сказал, Альбариньо все равно не послушает, так зачем тратить силы на споры? Он с самоиронией подумал, что теперь похож на неудачника средних лет, смирившегося со своим несчастливым браком. 

Альбариньо скользнул в воду позади него. Эрсталь был на пару сантиметров ниже, но не настолько, чтобы объятия в позе «ложки» не выглядели нелепо. Однако Альбариньо, похоже, это не волновало. Он потянул Эрсталя к себе, пока спина мужчины не коснулась его груди. Эрсталь все еще чувствовал шероховатость шрамов на его коже, и это прикосновение, к сожалению, все еще было способно разжечь искру. 

— Мое потакание тебе закончится плачевно, — тяжело вздохнув, пробормотал Эрсталь, и облокотился на него. 

— Конечно, мы оба это понимаем, — неспешно ответил Альбариньо, размышляя о том, что учиненное сегодня на месте преступления безобразие было достаточным доказательством этого. 

Пальцы Альбариньо скользнули по его плечам и без предупреждения принялись массировать особенно напряженную и болезненную мышцу. Эрсталь издал тихий вздох, почти бессознательно запрокинув голову. 

— Тебе также следует знать, — тихо продолжал Альбариньо, не ослабляя нажима, и, похоже, он точно знал, в каком месте Эрсталь чувствовал дискомфорт, — что я всегда был очень внимательным любовником. 

В этом не было сомнений, любой, кто имел с ним близкие отношения, мог подтвердить это. Людям было трудно не любить его, даже после того, как их связь заканчивалась. И именно это делало его столь привлекательным.

— Я понимаю, — ответил Эрсталь. Его веки тяжело сомкнулись, мокрые пряди волос легли на ключицу Альбариньо. — Именно в этом и заключается весь ужас катастрофы. 

Домик внутри был неестественно чистым и ярко освещенным. Бросив тяжелое тело на пол, Эрсталь оглядел комнату и увидел несколько профессиональных пил, подвесную систему блоков на потолке и холодильник. 

Обычный человек уже сейчас почувствовал бы дрожь в теле от ощущения, что оказался в низкобюджетном фильме ужасов, где у режиссера не хватило денег на создание высасывающего мозги монстра, поэтому он сделал хижину маньяка-убийцы.

Эрсталь задумчиво оглядел комнату: обычно он выбирал подходящее для пыток и убийства место, оставлял жертву там и больше никогда не возвращался. И он не собирался обустраивать себе комнату, забитую подобными инструментами.

— У тебя самое шокирующее хобби из всех, что я видел, — серьезно заметил он.

— О да, именно так ты и думаешь, мистер Пианист, — съязвил Альбариньо, опустившись на колени и разрезая ножом черный пластик, обернутый вокруг тела. Под ним показалось бледное лицо — кожа Билли была неестественно белой из-за потери крови. Поскольку его положили в багажник на бок, одна щека была покрыта темными трупными пятнами; окоченение уже полностью сформировалось, и тело сохраняло скрюченную позу, словно в утробе матери.

— Хреново, живот уже вздулся. В кишечнике полно бактерий, которые ускоряют разложение, — цокнул языком Альбариньо и, взглянув на Эрсталя, терпеливо пояснил. — Обычно я выбираю подходящее время для убийства, особенно если хочу сохранить кожу. В таких случаях я не могу тратить неделю или две на украшение тела, потому что...

— Потому что труп разлагается. Если ты оставишь что-нибудь кроме костей, это рано или поздно сгниет, — спокойно сказал Эрсталь, глядя на Альбариньо и уже уловив суть. — Трупные пятна, изменение цвета кожи… Ты не хочешь, чтобы это нарушило эстетику твоего творения.

— Именно так, — улыбнулся Альбариньо. — Честно говоря, это очень раздражает. Выкачивание крови помогает избежать темных трупных пятен, но если я не превращу это место в холодильную камеру… — он небрежно махнул рукой в сторону комнаты, — они все равно будут разлагаться. Работа при низких температурах лишает весь процесс самой идеи вызова. Ведь разве не самая сложная часть — завершить все до того, как бактерии и законы природы возьмут свое, чтобы творение предстало в своей идеальной форме?

— Это мимолетно, — тихо сказал Эрсталь.

— Разве не в этом суть жизни? — весело возразил Альбариньо. — Все мимолетно: жизнь, время, искусство, даже сама красота. Это непобедимое и неописуемое явление каждую секунду разрушает нас. И самая интересная часть этого, что…

Он разрезал пластик, обернутый вокруг другого тела, и в нос ударил еще более резкий запах разложения. Перед ними предстало изуродованное лицо Энтони Шарпа.

—…каждый сделанный разрез уже не заживет, каждую удаленную плоть уже нельзя восстановить. Это даже не живопись, а скорее скульптура: ты можешь только убрать, но добавить уже нельзя, — голос Альбариньо стал похож на нашептывание ребенку. Его взгляд все еще был прикован к лицу Шарпа, хотя это уже была просто бесформенная масса плоти и крови.

— У тебя только один шанс, — медленно произнес Эрсталь, понимая смысл слов Альбариньо или, по крайней мере, приблизившись к сути того, что так увлекало Садовника.

— Жизнь именно такова, — Альбариньо тихо вздохнул. — Как однажды сказал один из моих давних знакомых, «Прекрасное — трудно» (3).

Пальцы Альбариньо умело разминали напряженные мышцы плеч Эрсталя и особенно его болезненную шею. Если бы он не знал, что этот человек может также запросто ее свернуть как и сделать массаж, возможно, он бы даже заснул.

Эрсталь был окутан клубами пара, влага оседала на теплой коже. Альбариньо первым нарушил молчание, искренне сказав:

— Странно, что у тебя в ванной нет резиновой уточки.

Уже давно было понятно, что этот человек — псих.

— Что? — сухо спросил Эрсталь.

— Мне кажется, это забавно. А еще есть разноцветная пена. Разве мы принимаем ванну не ради удовольствия? — весело ответил Альбариньо, его пальцы скользнули вверх, мягко поглаживая виски.

— А те два тела на террасе тоже кажутся тебе забавными? Что ты собираешься с ними делать? — язвительно спросил Эрсталь.

Они оба понимали, что оказались в непростой ситуации: тело Шарпа явно несло на себе следы работы Пианиста, но тот слишком активно действовал в последнее время, привлекая к себе много внимания. Хотя многие в полиции ставили палки в колеса офицеру Харди, давление могло стать слишком сильным, и тогда к делу может подключиться ФБР. А им точно не нужно было втягивать в это того одержимого трудоголика из отдела поведенческого анализа.

Не говоря уже о том, что Билли и Энтони Шарп умерли вместе, и их связь со старым делом слишком легко могла привести к анонимной группе поддержки, которую посещал Билли.

— Я знаю, о чем ты думаешь, — тихо сказал Альбариньо у него за спиной, его губы коснулись влажной кожи шеи Эрсталя. — Ты думаешь, либо уничтожить их так, чтобы никто не смог найти, либо замаскировать повреждения под несчастный случай, чтобы полиция не связала это с Пианистом. Как судмедэксперт, могу сказать тебе, что второй вариант практически невозможен. В Вестерленде больше нет серийных убийц, на которых можно такое свалить, а его раны явно не выглядят как результат случайной смерти.

В его голосе прозвучал легкая доля сарказма, особенно когда он сказал слово «свалить». Эрсталь не знал, действительно ли тот все еще переживает из-за дела Лэндона или просто хочет увидеть, как кто-то другой облажается.

— Ну и какова твоя гениальная идея? — скучающим тоном спросил Эрсталь.

— Все просто, — тихо рассмеялся Альбариньо, и Эрсталь почувствовал, как его грудь слегка вздрагивает от смеха. — Кроме Пианиста, в Вестерленде есть еще один серийный убийца.

Эрсталь дернулся, слегка расплескав воду, но руки Альбариньо удержали его, и он сказал тоном, которым уже говорил тому, наверное, тысячу раз:

— Альбариньо!

— Последний раз Садовник действовал 25 сентября, — логично излагал Альбариньо. — А следующий уикенд придется на 27 ноября.

— Два месяца… — неодобрительно возразил Эрсталь.

— Я понимаю. Но это все же лучше, чем Пианист, который с середины сентября уже совершил три убийства, — разумно заметил Альбариньо. — Иначе бедный Барт начнет подозревать, что Пианисту кто-то приплачивает за энтузиазм.

Даже Эрсталь не мог поспорить с таким аргументом. Он помолчал и затем добавил:

— Но это слишком рискованно. Личности жертв будет легко связать с анонимной группой поддержки…

Альбариньо тихо рассмеялся и склонился, принявшись посасывать мочку его уха.

Влажное прикосновение заставило Эрсталя вздрогнуть, и он без раздумий двинул Альбариньо локтем, услышав, сдавленный стон у себя за спиной.

— Ладно, не сердись, пациент с эректильной дисфункцией, — осклабился Альбариньо. — Лучше подумай, что будет, если они начнут подозревать анонимную группу? Ведь Барт и Ольга считают, что Воскресный Садовник охотится за тобой, и даже поставил на твой стол череп с цветами.

Он многозначительно замолчал, а затем понизил голос, создавая атмосферу таинственности.

— Может, это подарок для тебя, Эрсталь, — прошептал он, облизывая и целуя затылок мужчины, его зубы слегка прикусили тонкую, теплую кожу. — Он сочувствует тебе из-за истории с Джонни-убийцей и в своей извращенной манере преподносит тебе подарок, чтобы выразить свои глубочайшие соболезнования в связи с постигшей тебя утратой и показать, что Садовник понимает твою боль.

Эрсталь молчал пару секунд, а затем резко спросил:

— Сочувствует? Показывая мне тела насильника и его жертвы?

— Именно так, — согласился Альбариньо с легким смешком, сорвавшимся с его губ. — Даже если это всего лишь способ сказать: «Теперь я понимаю, как сильно ты ненавидишь то, что сделал Джонни-убийца, и, если бы у меня был еще шанс, я бы лично разорвал Эллиота Эванса на куски», и что с того? Ты ведь знаешь, что Садовник способен на что угодно.

Альбариньо стоял перед лежащими на полу телами, с отвращением разглядывая сеть гнилостных вен на их коже и живот, который уже начал разлагаться и теперь приобрел маслянисто-зеленый оттенок. Говорят, зеленый конь Всадника Апокалипсиса был именно такого цвета.

— Что ж, — лениво потянулся Альбариньо, словно большая кошка. — Мы начинаем.

— Мы? — Эрсталь с недовольством выделил слово.

— Хорошо, Ваше Величество, просто сидите и наблюдайте, —Альбариньо, небрежным жестом указал на стул в углу комнаты. — Присядьте на свой трон, а мне пора работать.

Эрсталь взглянул на часы:

— Сейчас десять... тридцать семь вечера. Ты правда собираешься выставить их в воскресенье утром? Тогда придется все закончить к завтрашнему вечеру, не говоря уже о работе по подготовке места демонстрации.

Альбариньо взглянул на него, несколько каштановых прядей ниспадали на его лоб, отчего он выглядел необычайно молодо.

— Значит, придется мне работать ночью, и это будут очень, очень утомительные двадцать четыре часа, — весело объявил он. — Но разве не в этом вся прелесть? Эрсталь, как мы уже говорили, «прекрасное — трудно».

Примечания автора:

1. Название главы является весьма замысловатой отсылкой.

У Андерсена есть сказка под названием «Психея», в которой молодой художник создает мраморную статую Психеи, вдохновляясь образом любимой женщины. Однако, когда она отвергает его любовь и разбивает ему сердце, он в итоге хоронит статую в саду и постригается в монахи. Много лет спустя он осознает, что «Психея в моем сердце никогда не умрет», и умирает сам.

Андерсен, находясь в Риме в 1833-1834 годах, услышал историю о том, как при раскопках могилы некоего молодого человека была найдена статуя греческого бога вина Диониса. Вдохновившись этой историей, Андерсен написал «Психею» в 1861 году.

2. Все отрывки, которые читает Шана, взяты из сказки “Психея” Г.Х. Андерсена.

3. «Прекрасное — трудно» — Платон, «Большой Гиппий».

http://bllate.org/book/14913/1420243