Он стоял на коленях на носу влажной от брызг лодки, наблюдая, как ее тело медленно уходит на глубину. Красная ткань юбки туманно струилась под водой, напоминая разливающуюся кровь. Он смотрел в эти зеленые глаза и на улыбающиеся губы, из уголков которых поднималась вереница мелких, прозрачных и легких пузырьков, устремляющихся вверх.
Она была похожа на Офелию или на стоящую на песке речную нимфу Кренеиду с картины Фредерика Лейтона. (1)
Было раннее летнее утро. Безмятежная гладь озера играла золотистыми отблесками, словно рассыпанными по поверхности кусочками патины. Иссиня-фиолетовый давящий цвет неба перемежался слоями розоватых облаков.
Ее губы все еще беззвучно шевелились, пока вода окончательно не поглотила ее. Наверное, это было ее прощание.
В то утро, в густом тумане, пропитанном горечью, медленно рождалось нечто, обретая форму.
Из могилы, куда хотели зарыть тело молодой монахини, извлекли при свете розовой утренней зари чудную статую Психеи, изваянную из белого мрамора (2).
Сидевший на стуле в углу Эрсталь наблюдал за тем, как Альбариньо опустился на колени рядом с телом, держа в руке скальпель. Его осанка была прямой, а поза уверенной.
Рядом лежала кожаная сумка-скрутка с инструментами, напоминающая те, что использовали врачи девятнадцатого века. Внутри были аккуратно разложены скальпели и ножи разного размера, костная пила, кровоостанавливающие зажимы и прочие инструменты, которые Эрсталь не смог опознать и которые вряд ли можно было найти у обычного врача.
Все они мерцали холодным блеском, как и снег в лесу за окном. Нависающую над ними серебристую дымку люди называют смертью.
— Я собираюсь отделить плоть от костей мистера Шарпа, — бодро объявил Альбариньо, осматривая тело. — По крайней мере, от головы до талии. Сохраню кожу на ногах и в нижней части живота, а в верхней оставлю только кости.
— Звучит как куча работы. Я думал, у нас мало времени, — разумно заметил Эрсталь, поморщившись от описания.
— Времени и правда мало. К тому же, если мы хотим оставить только скелет, придется закрепить его проволокой снаружи. У меня не хватит времени, чтобы провести ее через кости изнутри, — Альбариньо улыбнулся, по-прежнему демонстрируя расслабленную позу. — Но ничего не поделаешь. Скрыть следы Пианиста в этом деле — нелегкая задача.
Он ткнул лезвием в шею Шарпа, где виднелась глубокая борозда от фортепианной струны, грязно-желтого цвета, с клочками разорванной кожи и кровоподтеками вокруг.
— Потемнение кожи и подкожные кровоизлияния от удушения струной, — неторопливо произнес он. — В глубоких слоях мышц тоже будут кровоизлияния, не говоря уже о корне языка и миндалинах. Только удалив эти части, удастся скрыть, что его задушили.
Альбариньо ловко прижал лезвие к коже Шарпа и принялся резать вдоль темной борозды. По мере того. как скальпель углублялся в мышцы, темно-красная кровь медленно сочилась из разреза.
— И, поскольку след удушения находится довольно высоко, могу предположить, что у него сломан большой рог подъязычной кости, — Альбариньо указал свободной рукой. — Думаю, если удалить все ткани и оставить только череп, опытный судмедэксперт не заметит, что убийца вырезал ему язык.
Эрсталь уловил ключевое слово:
— «Опытный судмедэксперт»… А разве не ты будешь заниматься этим делом?
Скальпель уперся в шейный позвонок. Поджав губы, Альбариньо зафиксировал лезвие и с легким усилием провернул руку. Послышался хруст ломающейся кости.
Он улыбнулся:
— Пока не знаю. Я все еще в отпуске. Руководитель Бюро может вызвать меня или поручит это дело другому. Но лучше делать все идеально. Я не хочу лгать, стоя у стола на вскрытии, у меня все-таки есть профессиональная этика.
Эрсталь фыркнул.
Не лгать — значит обработать тело до такого состояния, когда даже он сам не сможет определить точную причину смерти. Эрсталь приподнял бровь и, сдерживая ехидный комментарий, спросил:
— После твоей обработки судмедэксперт не сможет определить, что его задушили?
— Нет, это не единственный признак удушения, но большую часть остального можно объяснить: у жертв часто бывают кровоизлияния во внутренних органах и в головном мозге, но эти части я тоже удалю.
Альбариньо продолжал отрезать голову Шарпа, а тем временем темно-красная кровь собиралась в лужу на полу.
— Однако некоторые признаки механической асфиксии невозможно скрыть: например, «розовые зубы»* и несвертываемость крови из-за недостатка кислорода, а также особенно выраженные трупные пятна.
Он сделал паузу, а затем, словно вспомнив что-то, улыбнулся:
— Но это не страшно. Садовник иногда убивает, закрывая жертве нос и рот. Если нет ничего, что указывало бы на именно на удушение, наличие признаков асфиксии на трупе не вызовет подозрений.
Эрсталь, ранее изучавший дела Садовника, быстро вспомнил одно из них:
— Твое дело с «Офелией». Она именно так умерла?
Самое первое убийство Садовника было выполнено довольно небрежно, представляя собой скорее каракули на холсте, а не картину. С тех пор он никогда не оставлял тела в машинах. Так что, можно сказать, что именно с дела «Офелии» начал формироваться стиль Садовника.
Сотрудники полиции — Ольга тогда еще не переехала в Вестерленд, и даже Барт Харди еще не занимался этими делами — именно тогда заметили, что Садовник любит включать в свои «работы» образы, связанные с водой.
Это то, что всегда интересовало Эрсталя: почему вода? И почему именно в воскресенье? Было ли это связано с его утонувшей матерью? Он не был уверен, что сможет однажды получить ответ от Альбариньо.
— Потому что перерезание горла в какой-то мере разрушало эстетику образа в моей голове, — Альбариньо пожал плечами. В его голосе звучали нотки сожаления. — Но, знаешь… Я был тогда слишком молод и в корне неправильно оценил степень выраженности трупных пятен. Мне пришлось изрядно потрудиться, чтобы скрыть их и подкожные кровоизлияния.
В воздухе витал запах крови, но Альбариньо, казалось, не обращал на это никакого внимания. Он бесцеремонно перетащил отрезанную голову Шарпа себе на колени и достал из кожаной скрутки еще один нож. Сцена выглядела словно извращенная версия Саломеи**, за исключением того, что в его руках лежала не голова возлюбленного.
Эта аналогия молнией промелькнула в голове Эрсталя, и он внезапно осознал две вещи: во-первых, он не был уверен, что в мире Альбариньо существует понятие «возлюбленного», а во-вторых, он не был уверен, что однажды его голова не окажется там же.
От осознания этого ему захотелось рассмеяться.
Но он не издал ни звука, лишь наблюдая за тем, как Альбариньо ловко снимает скальп с головы мертвеца отточенными движениями, несомненно, вызвавшими бы ужас у любого нормального человека. Наблюдая за ним, можно было легко представить, сколько раз он проделывал это, чтобы достичь такого мастерства, и как это стало для него чем-то вроде привычного дела.
Эрсталю вспомнился выбеленный череп на его рабочем столе, украшенный нарциссами и осветленными каким-то раствором колосьями пшеницы. Цветовая гамма композиции была настолько чистой, что казалась почти нереальной и жизнерадостной.
Возможно, именно в этой комнате Альбариньо закончил тот «шедевр». И здесь же когда-то пролилась кровь члена банды, знавшего один из секретов Вестерлендского пианиста. В пальцах Альбариньо мерцал холодный серебристый свет, словно безжалостный приговор или даже сама смерть.
Он высокомерно утверждал, что для него это всего лишь часть работы, а не вопрос человеческой жизни — сами по себе эти люди не несли в себе «жизнь». Жизнь им даровал Воскресный садовник скальпелем в своей руке.
Эрсталь никогда бы не признался в этом, но наблюдать за Садовником было удивительным опытом. Серийные убийцы никогда не показывают процесс своей работы другим, ведь это слишком личное.
Что ж, теперь они были квиты.
Здравый смысл подсказывал ему, что, если он проведет всю ночь на этом неудобном стуле, это станет катастрофой для его плеч и шеи. Но в какой-то момент, не в силах больше сопротивляться, Эрсталь все же сидя уснул.
Поза была настолько неудобной, что всего через пару часов он проснулся от резкой боли в плечах и онемения в половине тела. Еще не было и четырех утра, верхний свет в хижине погас, а в дальнем углу горела пара напольных светильников. Их свет, словно прожектор на сцене, освещал Альбариньо, сидящего в углу комнаты.
Его поза почти не изменилась. Вокруг него валялась куча костей, половина туловища, куски ткани, испачканные кровью, которую невозможно было полностью оттереть. В углу лежал кусок пленки, на которой были разложены непонятные ошметки Шарпа: вероятно, мясо и внутренности. Они были свалены в кучу, напоминая жуткий ацтекский алтарь.
Запах крови стоял настолько сильный, что это место можно было принять за действующую скотобойню. Эрсталь задумался на пару секунд, как ему вообще удалось заснуть в такой обстановке, с таким запахом и в присутствии серийного убийцы с ножом. Можно было бы списать на бессонные ночи подготовки к судебному процессу, но он понимал, что истинная причина не в этом.
Он некоторое время смотрел в спину Альбариньо, и тот каким-то образом это почувствовал, хотя Эрсталь не издал ни звука.
— Ощущаю в воздухе запах сарказма. Ты что-то хочешь сказать? — внезапно произнес Альбариньо.
Эрсталь, который не чувствовал в воздухе ничего, кроме запаха крови, задумался и спросил:
— Ты всегда так действуешь? Без плана, просто делаешь то, что приходит в голову?
— В смысле «без плана»? На столе рядом с тобой лежит блокнот с моими эскизами, — не поднимая головы, Альбариньо продолжил работать с проволокой и плоскогубцами, скрепляя кости. Познаний Эрсталя в анатомии с трудом хватало, чтобы понять, какие кости с какими должны быть соединены.
Стол, на котором лежал блокнот, был шатким и, казалось, даже имел ножки разной длины. Решив, что получил разрешение Альбариньо, Эрсталь взял блокнот и положил к себе на колени.
На кожаной обложке были видны следы засохшей крови. Несложно было представить, как Альбариньо в окровавленных перчатках что-то записывал или рисовал на этих страницах.
— Все из-за прихоти, — осуждающим тоном произнес Эрсталь. — Даже если убийство Шарпа было случайностью, превратить это в работу Садовника было твоей прихотью. Ты не хотел ждать следующего воскресенья, не хотел начинать без меня, а теперь у тебя есть только двадцать четыре часа, чтобы закончить все. В итоге ты вынужден пренебречь всеми физиологическими потребностями ради этого. Поэтому — да, в моем понимании это «без плана».
Альбариньо бросил окровавленное нечто в кучу внутренностей на пленке. Он небрежно откинул волосы со лба, и хотя Эрсталь не видел его лица, очевидно, на нем уже были размазанные следы крови.
Альбариньо рассмеялся.
— Я понимаю твое отвращение к людям, действующим спонтанно, — легко сказал он. — Но если предположить, что вдохновение художника есть результат божественного вмешательства, и в момент этого вмешательства он вспоминает совершенство мира идей, создавая свои произведения по этому образцу, то никогда не знаешь, откуда и когда придет вдохновение. Все, что ты можешь сделать, это подчиниться ему.
Эрсталь фыркнул, считая, что Альбариньо просто ищет себе оправдания в философии двухтысячелетней давности. Он опустил глаза и открыл блокнот: внутри были листы в аккуратном переплете с набросками без указания дат или подписей, лишь нечеткие очертания человеческих фигур, нарисованные рукой Альбариньо.
Эрсталь не знал, обучался ли Альбариньо рисованию, но, независимо от художественной ценности этих рисунков, они демонстрировали точное понимание анатомии, что, вероятно, было связано с его медицинским образованием.
Блокноту явно было много лет: обложка потрескалась, уголки истрепались, а на некоторых страницах были следы крови. Очевидно, блокнот никогда не покидал этой хижины, служа Альбариньо для набросков его «работ».
В некоторых рисунках без труда можно было узнать прошлые дела Садовника: скелеты в свадебных платьях, черепа, наполненные кроваво-красными гранатовыми зернами... Эрсталь пролистывал, пока не дошел до последнего рисунка — вероятно, самого свежего наброска Альбариньо.
На странице были изображены два человеческих тела, и он предположил, что это был финал, который Садовник приготовил для Билли и Энтони Шарпа.
Он некоторое время смотрел на рисунок, чувствуя, как его мысли затуманиваются из-за ломоты во всем теле после неудобного сна. Но в итоге он все же понял идею.
Эрсталь поднял голову.
Остававшийся темным пятном в луче света, Альбариньо почувствовал на себе взгляд Эрсталя. Он внезапно обернулся, словно у него на спине были глаза, и резко посмотрел на него.
Из-за его движения теплый оранжевый свет почти исчез за его спиной, и силуэт Альбариньо, державшего на коленях очищенный череп, погрузился в темноту.
В свете лампы его кожа казалась сияющей и теплой, с оттенком таинственной метафоричности, а сам он выглядел спокойным и загадочным, словно персонаж картины Жоржа де Латура (3). Он мог бы сейчас сойти за святую Магдалину, молчаливо возложившую руку на череп, но Эрсталь был уверен, что человек перед ним не верит в Бога.
Блокнот все еще был в руках Эрсталя, и увиденное им на последней странице искренне удивило его.
Он произнес имя, которое было призвано объяснить все:
— …Артемизия (4).
— Да, именно Артемизия, — легко повторил Альбариньо, его глаза заблестели, будто обрадовавшись, что Эрсталь узнал выбранный им образ. — Таков мой план для них.
Его взгляд пробежался по полу с останками Энтони Шарпа, лужами крови и бледным телом Билли, накрытым тканью — тем, что должно было стать центром «плана» Альбариньо. Конечно, его не волновала ни сама смерть Билли, ни то, как он теперь лежит, наверное, он прикрыл его только из уважения к чувствам Эрсталя.
— Но почему именно этот сюжет? — спросил Эрсталь, пристально глядя на него. — Обычно ты не выбираешь образы, основываясь на содеянном жертвой. Тебя не интересует ее жизнь и прошлое, она лишь инструмент для демонстрации твоего замысла. Так почему Артемизия?
Улыбка на губах Альбариньо стала еще шире, как будто череп на его коленях не делал сцену уже и без того достаточно жуткой. В этот момент Эрсталь уже почти знал ответ.
— Ради тебя, — произнес Альбариньо Бахус. — Как я уже говорил, это подарок тебе от Воскресного садовника.
Его слова раздались в тишине, как капли дождя. Эрсталь смотрел на него, пытаясь разглядеть в его глазах следы неискренности. Под светом ламп они напоминали два зеленых блуждающих огонька, пляшущих среди могил. Он все еще спокойно улыбался, демонстрируя готовность к любым вопросам.
— Значит, это тоже результат божественного вдохновения? — тихо спросил Эрсталь.
Альбариньо тихо и почти снисходительно рассмеялся, а затем ответил:
— Я одержим бледным призраком прошлого.
Он наклонился и подтянул к себе еще один нож, при этом издав лезвием по полу резкий, неприятный звук. Это прозвучало словно набат, разорвавший тишину тьмы, и заставивший Эрсталя осознать: это его шанс. Если он не спросит сейчас, другой такой возможности может уже не быть.
Возможно, ночь делала Альбариньо уязвимым, и только в такой момент он мог раскрыть свои самые сокровенные тайны. Момент, когда Эрсталь мог получить ответ.
— Тогда, — тихо и осторожно произнес он, — откуда берется твое вдохновение?
Конечно, Альбариньо, знал, о чем именно спрашивал Эрсталь: они говорили не о предыдущих работах Садовника, и не о том, как будет и итоге выглядеть Шарп, и даже не о римской художнице.
Они говорили о бледном призраке за спиной Альбариньо, которого он сам только что признал источником своего вдохновения — о начале всего, об источнике рождения Воскресного садовника.
Альбариньо продолжал смотреть на Эрсталя, но его взгляд, казалось, был направлен куда-то в пустоту. Он в задумчивости слегка склонил голову набок, а затем произнес:
— Я знаю, что ты искал информацию обо мне, так что ты наверняка знаешь, что моя мать была хирургом.
Мать Альбариньо была не так известна в медицинских кругах, как его отец, и реже появлялась на публике. Но, судя по обрывкам фраз Альбариньо и собственным расследованиям Эрсталя, он знал достаточно: она была красивой женщиной с испанскими корнями и экзотической внешностью, влюбившейся в американского хирурга и переехавшей ради него в Вестерленд. Она утонула, когда Альбариньо было семнадцать.
— Она была не просто хирургом, — тихо сказал Альбариньо. — Она была «ангелом смерти» (5).
Примечания автора:
1. Картина британского художника сэра Фредерика Лейтона «Кренеида, нимфа реки Даргл», 1880 г.
2. Цитата из «Психеи» Г.Х. Андерсена.
3. Картина французского художника Жоржа де Латура «Кающаяся Магдалина».
4. Имеется в виду Артемизия Джентилески, дочь римского художника Орацио Джентилески. В семнадцать лет она была изнасилована художником Агостино Тасси. Чтобы спасти репутацию дочери, Орацио подал в суд и когда он заявлял в суде о многократных изнасилованиях дочери, общественность освистала и высмеяла его.
В 22 года Артемизия при поддержке мецената из семьи Медичи поступила во Флорентийскую академию искусств, где изучала анатомию и композицию, став первой женщиной-членом академии живописного искусства во Флоренции.
5. Ангел смерти: иногда это термин используется для обозначения врачей-серийных убийц, которые убивают пациентов.
От переводчика:
* Появление розоватого оттенка зубов после смерти — распространенное явление, с которым часто сталкивается судебная стоматология. Возможно, изменения в окрасе зубов связано с тем, что кровь, застаивающаяся в пульпе зуба, из-за изменений с давлением начинает вытекать. Впервые это было замечено Томасом Беллом в 1829 году. Он описывал розовый цвет зубов у жертв удушения и у утопленников.
** Это отсылка к одному из самых драматичных эпизодов Нового Завета. Пророк Иоанн Креститель был арестован царем Иродом Антипой за обличение его связи с Иродиадой, женой его брата.
На дне рождения Ирода Саломея, дочь Иродиады, исполнила танец, который так понравился царю, что он пообещал исполнить любое ее желание. По наущению матери Саломея потребовала голову Иоанна Крестителя на блюде. Ирод, хотя и не хотел убивать пророка, был вынужден исполнить клятву, данную перед гостями. Иоанн был обезглавлен, а его голову принесли Саломее.
Этот сюжет стал популярным в искусстве и литературе. Кроме многих художников разного времени им вдохновился и Оскар Уайльд для своей одноактной трагедии “Саломея” (1891).
В пьесе Уайльда Саломея влюбляется в заключенного Иоанна, трижды просит разрешения коснуться его тела, поцеловать его волосы, и наконец, губы, но пророк трижды отвергает ее и осыпает проклятиями.
В отличие от евангельского сюжета, в трагедии Иоанн Креститель был казнен из-за мести, чинимой отвергнутой Саломеей.
Такая трактовка библейского сюжета вызвала скандал в Англии, пьеса долгое время находилась под запретом, как в Великобритании, так и в России.
Тициан “Саломея с головой Ионанна Крестителя”
Бернандино Луини “Саломея с головой Святого Ионанна Крестителя”
Караваджо “Обезглавливание Иоанна Крестителя”
И еще много картин с этим сюжетом от других известных художников. Погуглите, если интересно 🙂
http://bllate.org/book/14913/1420244
